• A- A A+


    На главную

    К странице книги: Зузак Маркус. Книжный вор.



    Об авторе

    Австралийский писатель Маркус Зузак родился в 1975 году и вырос на рассказах родителей — эмигрантов из Австрии и Германии, переживших ужасы Второй мировой войны. Австралийские и американские критики называют его «литературным феноменом» неспроста: он признан одним из самых изобретательных и поэтичных романистов нового века. Маркус Зузак — лауреат нескольких литературных премий за книги для подростков и юношества. Живет в Сиднее.

    Веб-сайт автора: www.markuszusak.com

    Мировая пресса о романе «Книжный вор»

    «Книжного вора» будут превозносить за дерзость автора… Книгу будут читать повсюду и восхищаться, поскольку в ней рассказывается история, в которой книги становятся сокровищами. А с этим не поспоришь.

    New York Times 

    «Книжный вор» бередит душу. Это несентиментальная книга, но глубоко поэтичная. Ее мрачность и сама трагедия пропускаются сквозь читателя, будто черно-белое кино, из которого украдены краски. Зузаку, быть может, и не довелось жить под пятой фашизма, но его роман заслуживает места на полке рядом с «Дневником Анны Франк» и «Ночью» Эли Визеля. Похоже, роман неизбежно станет классикой.

    USA Today 

    Зузак ничего не подслащивает, но ощутимую мрачность его романа можно вынести так же, как «Бойню номер 5» Курта Воннегута — здесь тоже как-то сурово утешает чувство юмора.

    Time Magazine 

    Элегантная, философская и трогательная книга. Прекрасная и очень важная.

    Kirkus Reviews 

    Этот увесистый том — немалое литературное достижение. «Книжный вор» бросает вызов всем нам.

    Publisher's Weekly 

    Роман Зузака — туго натянутый трос канатоходца, сплетенный из эмоциональной пластичности и изобретательности.

    The Australian 

    Триумф писательской дисциплины… один из самых необычных и убедительных австралийских романов нового времени.

    The Age 

    Стремительная, поэтичная и великолепно написанная сказка.

    Daily Telegraph 

    Литературная жемчужина.

    Good Reading 

    Блистательная причудливая сказка. Превосходная книга, которую вы будете рекомендовать всем, кого встретите.

    Herald-Sun 

    Блестяще и амбициозно… Такие книги способны изменить жизнь, потому что, не отрицая внутренне присущей аморальности и случайности естественного порядка вещей, «Книжный вор» предлагает нам с таким трудом завоеванную надежду. А она непобедима даже в нищете, войне и насилии. Юным читателям нужны такие альтернативы идеологическим догматам и такие открытия важности слов и книг. Да и взрослым они не помешают.

    The New York Times Review of Books 

    Одна из самых долгожданных книг последних лет.

    The Wall Street Journal 

    Эта книга действует на читателя, как графический роман.

    The Philadelphia Inquirer 

    Изумительно написанная и населенная запоминающимися героями, книга Зузака — пронзительная дань словам, книгам и силе человеческого духа. Этот роман можно не только читать — в нем стоит поселиться.

    The Horn Book Magazine 

    Маркус Зузак создал произведение, заслуживающее самого пристального внимания не только изощренных подростков, но и взрослых, — гипнотическую и оригинальную историю, написанную поэтическим языком, который заставляет читателей упиваться каждой строкой, даже если действие неумолимо тащит их вперед. Необычайное повествование.

    School Library Journal 

    Подростков толщина книги, ее темы и подход автора могут, пожалуй, отпугнуть, но книга несомненно увлекает своим вдохновенным повествованием.

    The Washington Post's Book World 

    Эта история разобьет сердце как подросткам, так и взрослым.

    Bookmarks Magazine 

    Потрясающие людские характеры, выписанные без лишней сентиментальности, хватают читателя за душу.

    Booklist 

    Маркус Зузак

    Книжный вор

    Элизабет и Хельмуту Зузакам с любовью и восхищением

    ПРОЛОГ

    ГОРНЫЙ ХРЕБЕТ ИЗ БИТОГО КАМНЯ

    где наш рассказчик представляет:

    себя — краски — и книжную воришку

    СМЕРТЬ И ШОКОЛАД

    Сначала краски.

    Потом люди.

    Так я обычно вижу мир.

    Или, по платья крайней мере, пытаюсь.


    ВОТ МАЛЕНЬКИЙ ФАКТ

    Когда-нибудь вы умрете.

    Ни капли не кривлю душой: я стараюсь подходить к этой теме легко, хотя большинство людей отказывается мне верить, сколько бы я ни возмущался. Прошу вас, поверьте. Я еще как  умею быть легким. Умею быть дружелюбным. Доброжелательным. Душевным. И это на одну букву Д. Вот только не просите меня быть милым. Это не ко мне.


    РЕАКЦИЯ НА ВЫШЕПРИВЕДЕННЫЙ ФАКТ

    Это вас беспокоит?

    Призываю вас — не бойтесь.

    Я всего лишь справедлив.

    Ах да, представиться.

    Для начала.

    Где мои манеры?

    Я мог бы представиться по всем правилам, но ведь в этом нет никакой необходимости. Вы узнаете меня вполне близко и довольно скоро — при всем разнообразии вариантов. Достаточно сказать, что в какой-то день и час я со всем радушием встану над вами. На руках у меня будет ваша душа. На плече у меня будет сидеть какая-нибудь краска. Я осторожно понесу вас прочь.

    В эту минуту вы будете где-то лежать (я редко застаю человека на ногах). Тело застынет на вас коркой. Возможно, это случится неожиданно, в воздухе разбрызгается крик. А после этого я услышу только одно — собственное дыхание и звук запаха, звук моих шагов.

    Вопрос в том, какими красками будет все раскрашено в ту минуту, когда я приду за вами. О чем будет говорить небо?

    Лично я люблю шоколадное. Небо цвета темного, темного шоколада. Говорят, этот цвет мне к лицу. Впрочем, я стараюсь наслаждаться всеми красками, которые вижу, — всем спектром. Миллиард вкусов или около того, и нет двух одинаковых — и небо, которое я медленно впитываю. Все это сглаживает острые края моего бремени. Помогает расслабиться.


    НЕБОЛЬШАЯ ТЕОРИЯ

    Люди замечают краски дня только при его рождении и угасании, но я отчетливо вижу, что всякий день с каждой проходящей секундой протекает сквозь мириады оттенков и интонаций.

    Единственный час  может состоять из тысяч разных красок.

    Восковатые желтые, синие с облачными плевками.

    Грязные сумраки. У меня такая работа, что я взял за правило их замечать.

    На это я и намекаю: меня выручает одно умение — отвлекаться. Это спасает мой разум. И помогает управляться — учитывая, сколь долго я исполняю эту работу. Сможет ли хоть кто-нибудь меня заменить — вот в чем вопрос. Кто займет мое место, пока я провожу отпуск в каком-нибудь из ваших стандартных курортных мест, будь оно пляжной или горнолыжной разновидности? Ответ ясен — никто, и это подвигло меня к сознательному и добровольному решению: отпуском мне будут отвлечения. Нечего и говорить, что это отпуск по кусочкам. Отпуск в красках.

    И все равно не исключено, что кто-то из вас может спросить: зачем ему вообще нужен отпуск? От чего  ему нужно отвлекаться?

    Это будет второй мой пункт.

    Оставшиеся люди.

    Выжившие.

    Это на них я не могу смотреть, хотя во многих случаях все-таки не удерживаюсь. Я намеренно высматриваю краски, чтобы отвлечь мысли от живых, но время от времени приходится замечать тех, кто остается, — раздавленных, повергнутых среди осколков головоломки осознания, отчаяния и удивления. У них проколоты сердца. Отбиты легкие.

    Это, в свою очередь, подводит меня к тому, о чем я вам расскажу нынче вечером — или днем, или каков бы ни был час и цвет. Это будет история об одном из таких вечно остающихся — о знатоке выживания.

    Недлинная история, в которой, среди прочего, говорится:

    — об одной девочке;

    — о разных словах;

    — об аккордеонисте;

    — о разных фанатичных немцах;

    — о еврейском драчуне;

    — и о множестве краж.

    С книжной воришкой я встречался три раза.

    У ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

    Сначала возникло что-то белое. Слепящей разновидности.

    Некоторые из вас наверняка верят во всякую тухлую дребедень: например, что белый — толком и не цвет никакой. Так вот, я пришел, чтобы сказать вам, что белый — это цвет. Без всяких сомнений цвет, и лично мне кажется, что спорить со мной вы не захотите.


    ОБНАДЕЖИВАЮЩЕЕ ЗАЯВЛЕНИЕ

    Пожалуйста, не волнуйтесь, пусть я вам только что пригрозил.

    Все это хвастовство — я не свирепый.

    Я не злой.

    Я — итог.

    Да, все белое.

    Мне показалось, что весь земной шар оделся в снег. Натянул его на себя, как натягивают свитер. У железнодорожного полотна — следы ног, утонувших по щиколотку. Деревья под ледяными одеялами.

    Как вы могли догадаться, кто-то умер.

    И его не могли просто взять и оставить на земле. Пока это еще не такая беда, но скоро путь впереди восстановят, и поезду нужно будет ехать дальше.

    Там было двое кондукторов.

    И мать с дочерью.

    Один труп.

    Мать, дочь и труп — упрямы и безмолвны.

    — Ну чего ты еще от меня хочешь?

    Один кондуктор был высокий, другой — низкий. Высокий всегда заговаривал первым, хоть и не был начальником. Теперь он посмотрел на низкого и кругленького второго. У того было мясистое красное лицо.

    — Ну, — ответил он, — мы не можем их просто здесь бросить, правильно?

    Терпение высокого кончалось.

    — Почему нет?

    Низкий разозлился как черт. Он уперся взглядом в подбородок высокого:

    — Spinnst du? Ты дурной?

    Омерзение сгущалось на его щеках. Кожа натянулась.

    — Пошли, — сказал он, оступившись в снегу. — Отнесем обратно в вагон всех троих, если придется. Сообщим на следующую станцию.

    А я уже совершил самую элементарную ошибку. Не могу передать вам всю степень моего недовольства собой. Сначала я все делал правильно:

    Изучил слепящее снежно-белое небо — оно стояло у окна движущегося вагона. Я прямо-таки вдыхал  его, но все равно дал слабину. Я дрогнул — мне стало интересно. Девочка. Любопытство взяло верх, и я разрешил себе задержаться, насколько позволит мое расписание, — и понаблюдать.

    Через двадцать три минуты, когда поезд остановился, я вылез из вагона за ними.

    У меня на руках лежала маленькая душа.

    Я стоял чуть справа от них.

    Энергичный дуэт кондукторов направился обратно к матери, девочке и трупику мужского пола. Точно помню, в тот день дышал я шумно. Удивляюсь, как кондукторы меня не услышали. Мир уже провисал под тяжестью всего этого снега.

    Метрах в десяти слева от меня стояла и мерзла бледная девочка с пустым животом.

    У нее дрожали губы.

    Она сложила на груди озябшие руки.

    А на лице книжной воришки замерзли слезы.

    ЗАТМЕНИЕ

    Следующий — черный закорючки, чтобы показать, если угодно, полюса моей многогранности. Был самый мрачный миг перед рассветом.

    В этот раз я пришел за мужчиной лет двадцати четырех от роду. В каком-то смысле это было прекрасно. Самолет еще кашлял. Из обоих его легких сочился дым.

    Разбиваясь, он взрезал землю тремя глубокими бороздами. Крылья были теперь словно отпиленные руки. Больше не взмахнут. Эта маленькая железная птица больше не полетит.


    ЕЩЕ НЕКОТОРЫЕ ФАКТЫ

    Иногда я прихожу раньше времени.

    Я тороплюсь, а иные люди цепляются за жизнь дольше, чем ожидается.

    Совсем немного минут — и дым иссяк. Больше нечего отдавать.

    Первым явился мальчик: сбивчивое дыхание, в руке — вроде бы чемоданчик с инструментами. Ужасно волнуясь, подошел к кабине и вгляделся в летчика — жив ли; тот еще был жив. Книжная воришка прибежала где-то через полминуты.

    Прошли годы, но я узнал ее.

    Она тяжело дышала.


    Мальчик вынул из чемоданчика — что бы вы думали? — плюшевого мишку.

    Просунув руку сквозь разбитое стекло, он положил мишку летчику на грудь. Улыбающийся медведь сидел, нахохлившись, в куче обломков человека и луже крови. Еще через несколько минут рискнул и я. Время пришло.

    Я подошел, высвободил душу и бережно вынес из самолета.

    Осталось лишь тело, тающий запах дыма и плюшевый медведь с улыбкой.

    Когда собралась толпа, все, конечно, изменилось. Горизонт начал угольно сереть. От черноты вверху остались одни каракули — и те быстро исчезали.

    Человек в сравнении с небом стал цвета кости. Кожа скелетного оттенка. Мятый комбинезон. Глаза у него были холодные и бурые, как пятна кофе, а наверху последняя загогулина превратилась во что-то для меня странное, однако узнаваемое. В закорючку.

    Толпа занималась тем, чем занимается толпа.

    Пока я пробирался в ней, каждый, кто стоял там, как-то подыгрывал этой тишине. Легкое сгущение несвязных движений рук, приглушенных фраз, безмолвных беспокойных оглядок.

    Когда я обернулся на самолет, мне показалось, что летчик улыбается открытым ртом.

    Грязная шутка под занавес.

    Еще одна человеческая острота.

    Человек лежал в пеленах комбинезона, а сереющий свет мерялся силой с небом. И как бывало уже много раз, стоило мне двинуться прочь, быстрая тень словно бы набежала опять — последний миг затмения, признание того, что еще одна душа отлетела.

    Знаете, в какой-то миг, несмотря на краски, что ложатся и цепляются на все, что я вижу в мире, я часто ловлю затмение, когда умирает человек.

    Я видел миллионы затмений.

    Я видел их столько, что лучше уж и не помнить.

    ФЛАГ

    Последний раз, когда я видел ее, был красным. Небо напоминало похлебку, размешанную и кипящую. В некоторых местах оно пригорело. В красноте мелькали черные крошки и катышки перца.

    Раньше дети играли тут в классики — на улице, похожей на страницы в жирных пятнах. Когда я прибыл, еще слышалось эхо. По мостовой топали ноги. Смеялись детские голоса, присоленные улыбками, но разлагались быстро.

    И вот — бомбы.

    В этот раз все опоздало.

    Сирены. Кукушка визжит по радио. Все опоздало.

    За какие-то минуты выросли и взгромоздились холмы из бетона и земли. Улицы стали разорванными венами. Кровь бежала по дороге, пока не высыхала, а в ней увязали тела, как бревна после наводнения.

    Приклеенные к земле, все до единого. Целая уйма душ.

    Судьба ли это?

    Невезение?

    Оттого ли они все так приклеивались?

    Конечно, нет.

    Не глупите.

    Наверное, дело, скорее, было в ударах бомб — их сбрасывали те люди, что прятались в облаках.

    Да, небо теперь было опустошительной необъятно-красной домашней стряпней. Немецкий городок опять разметали на куски. Снежинки пепла кружили с такой прелестностью , что подмывало их ловить высунутым языком, пробовать на вкус. Но эти снежинки опалили бы губы. Сварили бы сам рот.

    Так и стоит перед глазами.

    Я уже собирался двинуться прочь, когда увидел ее на коленях.

    Вокруг был написан, оформлен и возведен горный хребет из битого камня. Она цеплялась за книжку.

    Помимо остального, книжной воришке отчаянно хотелось обратно в подвал — писать или перечитать свою историю еще раз, последний. Вспоминая, я так отчетливо вижу это на ее лице. Ей до смерти туда хотелось — там надежно, там дом, — но она не могла пошевелиться. А еще и подвала-то больше не было. Он слился с искалеченным пейзажем.

    И снова прошу вас — пожалуйста, поверьте.

    Я хотел задержаться. Наклониться.

    Я хотел сказать:

    «Прости, малышка».

    Но такое не позволяется.

    Я не наклонился. Не заговорил.

    Я просто еще немного поглядел на нее. И когда она смогла двинуться с места, пошел за нею.

    Она уронила книгу.

    Упала на колени.

    Книжная воришка завыла.

    Когда началась расчистка, на ее книгу несколько раз наступили, и хотя команда была расчищать только бетонную кашу, самую драгоценную вещь девочки закинули в грузовик с мусором, и тут я не удержался. Залез в кузов и взял ее в руки, вовсе не догадываясь, что оставлю ее себе и буду смотреть на нее много тысяч раз за все эти годы. Буду рассматривать места, где мы пересекаемся, изумляться тому, что видела эта девочка и как она выжила. Лучше я сделать все равно ничего не смогу — тут можно лишь смотреть, как все встраивается в общую картину того, что я тогда видел.

    Когда я ее вспоминаю, то вижу длинный список красок, но сильнее всего отзываются те три, в которых я видел ее во плоти. Бывает, мне удается воспарить высоко над теми тремя мгновениями. Я зависаю на месте, а гнилостная истина кровит, пока не приходит ясность.

    Вот тогда я и вижу, как они встают в формулу.

    Они накладываются друг на друга. Черная небрежной закорючки на белую слепящего земного шара и на густую похлебочную красную.

    Да, часто я вынужден вспоминать ее, и в одном из бессчетных своих карманов я носил ее историю — чтобы пересказать. Это одна из небольшого множества историй, которые я ношу с собой, и каждая сама по себе исключительна. Каждая — попытка, да еще какая попытка — доказать мне, что вы и ваше человеческое существование чего-то стоите.

    Вот эта история. Одна из горсти.

    Книжная воришка. 

    Если есть настроение, пошли со мной. Я расскажу вам ее.

    Я кое-что вам покажу.

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    «НАСТАВЛЕНИЕ МОГИЛЬЩИКУ»

    с участием:

    химмель-штрассе — искусства свинюшества — женщины с утюжным кулаком — попытки поцелуя — джесси оуэнза — наждачки — запаха дружбы — чемпиона в тяжелом весе — и всем трепкам трепки

    ПРИБЫТИЕ НА ХИММЕЛЬ-ШТРАССЕ

    Последний раз.

    То красное небо…

    Отчего вышло так, что книжная воришка стояла на коленях и выла рядом с рукотворной грудой нелепого, засаленного, кем-то состряпанного битого камня?

    Много лет назад началось снегом.

    Пробил час. Для кого-то.


    ВПЕЧАТЛЯЮЩЕ ТРАГИЧЕСКИЙ МИГ

    Поезд шел быстро.

    Он был набит людьми.

    В третьем вагоне умер шестилетний мальчик.

    Книжная воришка и ее брат ехали в Мюнхен, где их скоро должны передать приемным родителям. Теперь мы, конечно, знаем, что мальчик не доехал.


    КАК ЭТО СЛУЧИЛОСЬ

    Внезапный порыв сильного кашля.

    Почти вдохновенный  порыв.

    А за ним — ничего.

    Когда прекратился кашель, не осталось ничего, кроме ничтожества жизни, что, шаркая, скользнула прочь, или почти беззвучной судороги. Тогда внезапность пробралась к его губам — они были ржаво-бурого цвета и шелушились, как старая покраска. Нужно срочно перекрашивать.

    Их мать спала.

    Я вошел в поезд.

    Мои ноги ступили в загроможденный проход, и в один миг моя ладонь легла на губы мальчика.

    Никто не заметил.

    Поезд несся вперед.

    Кроме девочки.

    Одним глазом глядя, а другим еще видя сон, книжная воришка — она же Лизель Мемингер — без вопросов поняла, что младший брат Вернер лежит на боку и мертвый.

    Его синие глаза смотрели в пол.

    И не видели ничего.

    Перед пробуждением книжная воришка видела сон о фюрере — Адольфе Гитлере. Во сне она была на митинге, где выступал фюрер, смотрела на его пробор цвета черепа и на идеальный квадратик усов. И с удовольствием слушала бурный поток слов, изливавшийся из его рта. Его фразы сияли на свету. В спокойный момент фюрер взял и наклонился — и улыбнулся ей. Она ответила ему улыбкой и сказала: «Guten Tag, Herr Führer. Wie geht's dir heut?» Она так и не научилась красиво говорить, и даже читать, потому что в школу она ходила редко. Причину этому она узнает в свое время.

    И едва фюрер собрался ответить, она проснулась.

    Шел январь 1939 года. Ей было девять лет, скоро исполнится десять.

    У нее умер брат.

    Один глаз открыт.

    Один еще во сне.

    Наверное, лучше бы она совсем спала, но на такое я, по правде, влиять не могу.

    Сон слетел со второго глаза, и она меня застигла, тут нет сомнений. Как раз когда я встал на колени, вынул душу мальчика и она обмякла в моих распухших руках. Дух мальчика быстро согрелся, но в тот миг, когда я подобрал его, он был вялым и холодным, как мороженое. Начал таять у меня на руках. А потом стал согреваться и согрелся. И выздоровел.

    А у Лизель Мемингер остались только запертая скованность движений и пьяный наскок мыслей. Es stimmt nicht. Это не на самом деле. Это не на самом деле.

    И встряхнуть.

    Почему они всегда их трясут?

    Да, знаю, знаю — я допускаю, что это как-то связано с инстинктами. Запрудить течение истины. Сердце девочки в ту минуту было скользким и горячим, и громким, таким громким, громким.

    Я сглупил — задержался. Посмотреть.

    И теперь мать.

    Лизель разбудила ее такой же очумелой тряской.

    Если вам трудно представить это, вообразите неловкое молчание. Вообразите отчаяние, плывущее кусками и ошметками. Это как тонуть в поезде.

    Стойко сыпал снег, и мюнхенский поезд остановили из-за работ на поврежденном пути. В поезде выла женщина. Рядом с ней в оцепенении застыла девочка.

    В панике мать распахнула дверь.

    Держа на руках трупик, она выбралась на снег.

    Что оставалось девочке? Только идти следом.

    Как вам уже сообщили, из поезда вышли и два кондуктора. Они решали, что делать, и спорили. Положение неприятное, чтобы не сказать больше. Наконец постановили, что всех троих нужно довезти до следующей станции и там оставить, пусть сами разбираются.

    Теперь поезд хромал по заснеженной местности.

    Вот он оступился и замер.

    Они вышли на перрон, тело — на руках у матери.

    Встали.

    Мальчик начал тяжелеть.

    Лизель не имела понятия, где оказалась. Кругом все бело, и пока они ждали, ей оставалось только разглядывать выцветшие буквы на табличке. Для Лизель станция была безымянной, здесь-то через два дня и похоронили ее брата Вернера. Присутствовали священник и два закоченевших могильщика.


    НАБЛЮДЕНИЕ

    Пара кондукторов.

    Пара могильщиков.

    Когда доходило до дела, один отдавал приказы.

    Другой делал, что ему говорили.

    И вот в чем вопрос: что если другой  — гораздо больше, чем один?

    Промахи, промахи — иногда я, кажется, только на них и способен.

    Два дня я занимался своими делами. Как всегда, мотался по всему земному шару, поднося души на конвейер вечности. Видел, как они безвольно катятся прочь. Несколько раз я предостерегал себя: нужно держаться подальше от похорон брата Лизель Мемингер. Но не внял своему совету.

    Приближаясь, я еще издали разглядел кучку людей, стыло торчавших посреди снежной пустыни. Кладбище приветствовало меня как старого друга, и скоро я уже был с ними. Стоял, склонив голову.

    Слева от Лизель два могильщика терли руки и ныли про снег и неудобства рытья в такую погоду.

    — Такая тяжесть врубаться в эту мерзлоту… — И так далее.

    Одному было никак не больше четырнадцати. Подмастерье. Когда он уходил, из кармана его тужурки невинно выпала какая-то черная книжка, а он не заметил. Успел отойти, может, шагов на двадцать.

    Еще несколько минут, и мать пошла оттуда со священником. Она благодарила его за службу.

    Девочка же осталась.

    Земля подалась под коленями. Настал ее час.

    Все еще не веря, она принялась копать. Не может быть, что он умер. Не может быть, что он умер. Не может…

    Почти сразу же снег вгрызся в ее кожу.

    Замерзшая кровь трескалась у нее на руках.

    Где-то среди всего снега Лизель видела свое разорванное сердце, две его половинки. Каждая рдела и билась в этой белизне. Лишь ощутив на плече костлявую руку, девочка поняла, что за ней вернулась мать. Девочку оттаскивали куда-то волоком. Теплый вопль наполнил ее горло.


    КАРТИНКА, МЕТРАХ В ДВАДЦАТИ

    Волок завершился, мать и дочь остановились отдышаться.

    В снегу торчал какой-то черный прямоугольник.

    Его увидела только девочка.

    Нагнулась и подняла его и крепко зажала в пальцах.

    На книге были серебряные буквы.

    Они держались за руки.

    Отпустили последнее, насквозь вымокшее «прости», повернулись и ушли с кладбища, еще несколько раз оглянувшись.

    Я же задержался еще на несколько секунд.

    И помахал.

    Никто не махнул мне в ответ.

    Мать и дочь покинули кладбище и отправились к следующему мюнхенскому поезду.

    Обе худые и бледные.

    У обеих на губах язвы.

    Лизель заметила это в грязном запотевшем стекле вагона, когда незадолго до полудня они сели в поезд. По словам, написанным самой книжной воришкой, путешествие продолжалось, будто все  уже произошло.

    Поезд прибыл на Мюнхенский вокзал, и пассажиры заскользили наружу, будто из порванного пакета. Там были люди всех сословий, но бедные узнавались быстрее прочих. Обездоленные стараются всегда быть в движении, словно перемена мест может чем-то помочь. Не понимают, что в конце пути их будет ждать старая беда в новом обличье — родственник, целовать которого претит.

    Полагаю, мать вполне это сознавала. Своих детей она везла не в высшие слои мюнхенского общества, но, видимо, приемную семью уже нашли, и новые родители, по крайней мере, могли хотя бы кормить девочку и мальчика получше и нормально выучить.

    Мальчика.

    Лизель не сомневалась, что память о нем мать несет, взвалив на плечи. Вот она его уронила. Его ступни, ноги, тело шлепнулись на платформу.

    Как эта женщина могла ходить?

    Как вообще могла двигаться?

    Мне этого никогда не узнать и не понять до конца: на что способны люди.

    Мать подняла его и пошла дальше, а девочка съежилась у нее под боком.


    Состоялась встреча с чиновниками, свои ранимые головы подняли вопросы об опоздании и о мальчике. Лизель выглядывала из угла тесного пыльного кабинета, а мать ее, сцепив мысли, сидела на самом жестком стуле.

    Потом — суматоха прощания.

    Прощание вышло слюнявым, девочка зарывалась головой в шерстяные изношенные плёсы маминого пальто. И опять куда-то волоком.

    Далеко за окраиной Мюнхена был городок под названием Molching — таким, как мы с вами, правильнее всего произносить его как Молькинг . Туда и повезли девочку — на улицу под названием Химмель-штрассе.


    ПЕРЕВОД

    Himmel = Небеса

    Кто бы ни придумал это название, у него имелось здоровое чувство юмора. Не то чтобы там была сущая преисподняя. Нет. Но и никак не рай.

    Как бы там ни было, Лизель ждали новые родители.

    Хуберманы.

    Они ожидали девочку и мальчика, и на этих детей им должны были выделить небольшое пособие. Никто не хотел оказаться тем вестником, которому придется сообщить Розе Хуберман, что мальчик поездки не пережил. Сказать по правде, Розе никто вообще ничего не хотел говорить. В том, что касается характеров, Розе достался не самый ангельский, хотя у нее имелись успехи в воспитании приемных детей. Нескольких она явно перевоспитала.

    Для Лизель это была поездка на машине.

    Прежде на машине она не ездила ни разу.

    Желудок ее непрерывно подскакивал и проваливался, к тому же трепетала тщетная надежда, что они заблудятся или передумают. А помимо прочего она не могла не возвращаться мыслями к матери, которая осталась на вокзале, собираясь уехать снова. Дрожит. Кутается в свое бесполезное пальто. Дожидаясь поезда, она будет грызть ногти. Перрон длинный и неудобный — ломоть холодного цемента. Будет ли она высматривать на обратном пути в том районе место, где похоронен ее сын? Или навалится слишком крепкий сон?

    Машина катила дальше, и Лизель в ней с ужасом ждала последнего, смертельного поворота.

    День стоял серый — цвета Европы.

    Вокруг машины задвинули шторы дождя.

    — Почти приехали. — Фрау Генрих, дама из государственной опеки, обернулась к девочке и улыбнулась. — Dein neues Heim. Твой новый дом.

    Лизель протерла кружок на слезящемся окне и выглянула.


    ФОТОСНИМОК ХИММЕЛЬ-ШТРАССЕ

    Дома будто склеены между собой, большей частью крохотные коттеджи и длинные жилые блоки — эти, похоже, нервничают.

    Замусоленный снег стелется ковром.

    Бетон, голые деревья — вешалки для шляп — и серый воздух.

    С ними ехал еще один мужчина. Он остался с девочкой, когда фрау Генрих скрылась в доме. Ни разу не заговорил. Лизель решила: его приставили, чтоб она не сбежала или чтобы затащить ее внутрь, если она вдруг заупрямится. Но при этом, когда позже она таки заупрямилась, мужчина просто сидел и смотрел. Может, был крайним средством, окончательным решением.

    Через несколько минут вышел очень высокий человек. Ганс Хуберман, приемный отец Лизель. Рядом с одной стороны шла фрау Генрих, среднего роста. С другой виделся приземистый силуэт Розы Хуберман, которая напоминала комод в наброшенном сверху пальто. На ходу она заметно переваливалась. Почти симпатично, когда б не лицо — будто из мятого картона и раздосадованное, словно Роза с трудом выносила происходящее. Ее муж шел прямо, с сигаретой, тлеющей между пальцев. Курил он самокрутки.

    А дело вот в чем:

    Лизель не желала выходить из машины.

    — Was ist los mit dem Kind? — осведомилась Роза Хуберман. Затем повторила: — Что такое с ребенком? — Сунулась в машину лицом и сказала: — Na, komm. Komm.

    Переднее сиденье сложили. Коридор холодного света приглашал девочку выйти. Двигаться она не собиралась.

    Снаружи сквозь протертый кружок Лизель видела пальцы высокого мужчины — они все еще держали самокрутку. С кончика оступился пепел, несколько раз взлетел и нырнул, пока не рассыпался на земле. Только минут через пятнадцать смогли выманить Лизель из машины. Это сделал высокий человек.

    Спокойно.

    Потом была калитка, за которую она уцепилась.

    Она держалась за столбик и отказывалась войти, а слезы стайкой тащились у нее из глаз. На улице начали собираться люди, пока Роза Хуберман не обругала их и они не убрались восвояси.


    ПЕРЕВОД ЗАЯВЛЕНИЯ РОЗЫ ХУБЕРМАН

    — Чего вылупились, засранцы?

    В конце концов Лизель Мемингер робко вошла в дом. За одну руку ее держал Ганс Хуберман. За другую — ее маленький чемодан. В этом чемодане под сложенным слоем одежды лежала маленькая черная книга, которую, как можно предположить, четырнадцатилетний могильщик из безымянного городка, наверное, разыскивал последние несколько часов. Представляю, как он говорит своему начальнику: «Клянусь, понятия не имею, куда она делась. Я везде искал. Везде!»  Уверен, он никогда бы не заподозрил эту девочку, однако вот она — черная книга с серебряными словами, выведенными под самым потолком девочкиной одежды.


    НАСТАВЛЕНИЕ МОГИЛЬЩИКУ

    Двенадцатишаговое руководство по успешному рытью могил.

    Издано Баварской ассоциацией кладбищ

    Первая добыча книжной воришки — начало впечатляющей карьеры.

    ПРЕВРАЩЕНИЕ В СВИНЮХУ

    Да, впечатляющая карьера.

    Впрочем, спешу признать, что между первой и второй украденной книгой был немалый разрыв. Еще одно следует упомянуть — первая книга украдена у снега, вторая — у огня. И не умолчим о том, что некоторые книги ей дарили. Всего у нее было четырнадцать книг, но своей историей она считала главным образом десять. Из этих десяти шесть было краденых, одна возникла на кухонном столе, две сделал для нее потайной еврей, одну принес тихий, одетый в желтое вечер.

    Решив записать свою историю, она задалась вопросом, в какой момент книги и слова стали не просто что-то значить, а значить все. Не в тот ли миг, когда она впервые увидела комнату, где книг были полки за полками? Или когда на Химмель-штрассе появился Макс Ванденбург и принес в горстях многие беды и «Майн кампф» Гитлера? Или виновато чтение в бомбоубежищах? Последняя прогулка в Дахау? Или «Отрясательница слов»? Может, точного ответа, где и когда это началось, так и не будет. Во всяком случае, я не стану забегать вперед. Прежде чем мы доберемся до какого-нибудь ответа, нам нужно приобщиться к первым дням Лизель Мемингер на Химмель-штрассе и к искусству свинюшества.

    Когда она появилась, с ее ладоней еще не сошли снежные укусы, а с пальцев — кровавый иней. Все в ней было какое-то недокормленное. Проволочные ножки. Руки как вешалки. На улыбку она была не скора, но если та все же появлялась, была заморенная.

    Волосы у нее были сорта довольно близкого к немецкому белокурому, а вот глаза — довольно опасные. Темно-карие. В те времена в Германии мало кто хотел бы иметь карие глаза. Может, они достались Лизель от отца, но знать наверное она не могла, ведь отца Лизель не помнила. Об отце она хорошо помнила только одно. Ярлык, которого не могла понять.


    СТРАННОЕ СЛОВО

    Коммунист 

    Она не раз слышала его за последние несколько лет.

    «Коммунист».

    Пансионы, набитые людьми, комнаты, полные вопросов. И это слово. Это странное слово всегда было где-то поблизости, стояло в углу, глядело из сумрака. Носило пиджаки, мундиры. Куда бы ни поехали они с матерью, слово оказывалось там, едва разговор заходил об отце. Девочка чуяла его и знала его вкус. Не могла только разобрать по буквам или понять. А когда спросила у матери, что оно значит, та ответила, что это неважно, ни к чему ломать голову над такими вещами. В одном пансионе была женщина здоровее прочих, она пробовала учить детей писать, чертя углем на стене. Лизель так и подмывало спросить ее, что значит слово, но до этого так и не дошло. Ту женщину однажды увели на допрос. Она не вернулась.

    Когда Лизель попала в Молькинг, она все-таки догадывалась, что ее спасают, но это не утешало. Если мама любит ее, зачем бросила на чужом крыльце? Зачем? Зачем?

    Зачем?

    И то, что ответ был ей известен — пусть на самом простом уровне, — казалось, не имело значения. Мать все время болела, а денег на поправку никогда не находилось. Это Лизель знала. Но отсюда не следовало, что она должна с этим мириться. Сколько бы ни говорили ей, что ее любят, Лизель не верила, что бросить ее — доказательство любви. Ничто не меняло того факта, что она — потерянный исхудавший ребенок, опять в каком-то чужом месте, опять с чужими людьми. Одна.

    Хуберманы жили в одном из домиков-коробок на Химмель-штрассе. Пара комнат, кухня и общая с соседями уборная во дворе. Плоская крыша и неглубокий подвал для припасов. Считалось, что подвал — не достаточной глубины.  В 1939-м беда невелика. Позже, в 42-м и 43-м — уже проблема. Когда начались воздушные налеты, Хуберманам приходилось бежать по улице до нормального укрытия.

    Поначалу самым сильным ударом была ругань. Такая неистовая  и такая обильная. Каждое второе слово было или Saumensch, или Saukerl, или Arschloch. Для людей, незнакомых с этими словами, надо объяснить. Sau, ясное дело, означает свинью. В случае Saumensch оно служит для того, чтобы уязвить, выбранить или просто унизить женщину. Saukerl (произносится «заукэрл») — это для мужчин. Arschloch можно точно перевести словом «засранец». Но это слово не имеет половой принадлежности. Оно просто есть.

    — Saumensch, du dreckiges! — орала приемная мать в тот первый вечер, когда Лизель отказалась принимать ванну. — Грязная свинья! Почему не раздеваешься?

    Она здорово умела злобствовать. Вообще-то можно сказать, что лицо Розы Хуберман украшала непроходящая злоба. Именно от этого появлялись морщины в картонной ткани ее физиономии.

    Лизель, разумеется, уже купалась — в тревоге. Никакими судьбами она не собиралась ни в какую ванну — да и ни в какую постель, если уж на то пошло. Она забилась в угол тесной, как чулан, умывальни, цепляясь за несуществующие ручки стен в поисках хоть какой-то опоры. Но не было ничего, кроме сухой краски, сбивчивого сопения и потока Розиной брани.

    — Отстань от нее. — В потасовку вмешался Ганс Хуберман. Его мягкий голос пробрался к ним, будто протиснувшись сквозь толпу. — Дай я.

    Он подошел ближе и сел на пол, привалившись к стене. Кафель был холодным и недобрым.

    — Умеешь сворачивать самокрутки? — спросил он Лизель — и следующий час или около того они сидели в поднимавшемся омуте потемок, забавляясь листками папиросной бумаги и табаком, который скуривал Ганс Хуберман.

    Прошел час, и Лизель уже могла довольно прилично свернуть самокрутку. Купание так и не случилось.


    НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ О ГАНСЕ ХУБЕРМАНЕ

    Любит курить.

    Главное удовольствие от курения для него состоит в сворачивании самокруток.

    По профессии он маляр, играет на аккордеоне. Это бывает кстати, особенно зимой, когда можно кое-что заработать, играя в пивнушках Молькинга вроде «Кноллера».

    На одной мировой войне он уже надул меня, но позже его отправят на вторую (такая извращенная награда), где он опять как-то сумеет со мной разминуться.

    Для большинства людей Ганс Хуберман был едва заметен. Не-особенный человек. Разумеется, маляр он был отличный. Музыкальные способности — выше среднего. И все же как-то — уверен, вам встречались такие люди — он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди. Всегда был вон там.  Не видный. Не важный и не особенно ценный.

    Как вы можете представить, самым огорчительным в такой наружности было ее полное, скажем так, несоответствие. Несомненно, в Гансе Хубермане имелась ценность, и для Лизель Мемингер это не прошло незамеченным. (Человеческое дитя иногда гораздо проницательнее до одури занудных взрослых.) Лизель обнаружила это сразу.

    Как он держался.

    Это его спокойствие.

    Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.


    НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ О РОЗЕ ХУБЕРМАН

    В ней пять футов и один дюйм росту, она собирает каштановые с сединой пряди упругих волос в узел.

    В дополнение к Гансовым заработкам она стирает и гладит для пяти зажиточных семей Молькинга.

    Готовит она ужасно.

    И обладает уникальной способностью разозлить едва ли не любого, с кем когда-либо встречалась.

    Но она по правде  любит Лизель Мемингер.

    Просто выбрала странный способ это показывать. Включая затрещины деревянной ложкой и слова, чередующиеся с разной частотой.

    Когда Лизель, прожив на Химмель-штрассе две недели, наконец выкупалась, Роза стиснула ее в мощнейшем травмоопасном объятии. Едва не задушив девочку, она сказала:

    — Saumensch, du dreckiges — и то, пора уж!


    Через несколько месяцев они перестали быть господином и госпожой Хуберман. Обойдясь обычной пригоршней слов, Роза объяснила:

    — Слушай-ка, Лизель, — теперь будешь называть меня Мамой! — Задумалась на миг. — Как ты звала свою настоящую мать?

    Лизель тихо сказала:

    — Auch Mama. Тоже мама.

    — Ладно, я, значит, буду мама номер два. — Роза оглянулась на мужа. — И этого, там. — Казалось, она собирает слова в кулак, комкает их и швыряет через стол. — Этого свинуха, грязного борова — будешь звать его папой, verstehst? Поняла?

    — Да, — легко согласилась Лизель. В этом доме любили быстрые ответы.

    — «Да, Мама », — поправила ее Мама. — Свинюха. Называй меня Мамой, когда со мной говоришь.

    В этот миг Ганс Хуберман как раз закончил сворачивать самокрутку, лизнул край бумажки и заклеил. Поглядел на Лизель и подмигнул. Его она будет звать Папой без усилий.

    ЖЕНЩИНА С УТЮЖНЫМ КУЛАКОМ

    Те первые месяцы были, конечно, самыми трудными.

    Каждую ночь Лизель снились страшные сны.

    Лицо брата.

    Как он глядит в пол вагона.

    Просыпаясь, она плыла в кровати, кричала, тонула в половодье простыней. Напротив у стены кровать брата, как лодка, дрейфовала в темноте. Лизель приходила в себя, и кровать медленно тонула — видимо, в полу. И в этом видении радости было немного, и обычно крики девочки стихали не сразу.

    Пожалуй, единственное благо страшных снов было в том, что в комнату Лизель тогда приходил Ганс Хуберман, новый Папа — с утешением и любовью.

    Он приходил каждую ночь и сидел с нею. Первые раз-другой просто приходил — другой человек, истреблявший ее одиночество. Через несколько ночей он прошептал:

    — Ш-ш, я тут, все хорошо.

    Через три недели он обнял ее. Доверие росло быстро, и причиной была прежде всего грубая сила нежности этого человека, его здешность . С самого начала девочка знала, что он придет с полукрика и не покинет ее.


    ОПРЕДЕЛЕНИЕ, НЕ НАЙДЕННОЕ В СЛОВАРЕ

    Не-покидание  — проявление доверия и любви, часто распознаваемое детьми.

    Ганс Хуберман, сонно щурясь, сидел на кровати, а Лизель плакала ему в майку и глубоко дышала им. Каждую ночь сразу после двух она снова засыпала под этот запах: смесь умерших сигарет, человеческой кожи и десятилетий краски. Поначалу она всасывала все это, затем вдыхала, пока не шла на дно сама. А наутро Ганс был в нескольких шагах от нее — скрючившись едва ли не пополам, спал на стуле. На вторую кровать никогда не ложился. Лизель выбиралась из постели и осторожно целовала его щеку, а он просыпался и улыбался ей.

    В иные дни Папа просил ее вернуться в постель и минутку подождать, возвращался с аккордеоном и играл ей. Лизель садилась и мычала в такт, от возбуждения поджав озябшие пальцы на ногах. Прежде никто не дарил ей музыки. Она глупо сама себе ухмылялась, наблюдая, как рисуются линии на Папином лице, глядя в мягкий металл его глаз, — пока из кухни не доносилась брань:

    — КОНЧАЙ ПИЛИКАТЬ, СВИНУХ!

    Папа играл еще немного.

    Подмигивал девочке, и она неумело подмигивала в ответ.

    Несколько раз, только чтобы чуть больше позлить Маму, он приносил инструмент на кухню и играл, пока все завтракали.

    Папин хлеб с джемом лежал недоеденным на тарелке, выгнувшись по форме откусов, а музыка смотрела Лизель прямо в лицо. Я знаю, это странно звучит, но так ей виделось. Папина правая рука бродила по клавишам цвета зубов. Левая тискала кнопки. (Лизель особенно нравилось, когда он нажимал серебряную, искрящую — до мажор.) Поцарапанные, но все же блестящие черные бока аккордеона ходили туда-сюда, когда Папины руки сжимали пыльные меха, заставляя их всасывать воздух и выталкивать его обратно. В такие утра на кухне Папа давал аккордеону жизнь. По-моему, если как следует задуматься, эти слова имеют смысл.

    Как мы определяем, живое ли перед нами?

    Смотрим, дышит ли.

    Музыка аккордеона, если разобраться, еще и провозглашала надежность. Дневной свет. Днем не мог присниться страшный сон о брате. Лизель вспоминала его и тайком часто плакала в тесной умывальне, но все равно радовалась, что не спит. В первую ночь у Хуберманов Лизель спрятала свою последнюю память о брате — «Наставление могильщику» — под матрасом и теперь доставала книгу иногда, просто подержать в руках. Разглядывая буквы на обложке и трогая текст на страницах, она и знать не знала, что все это значит. На самом деле ей было все равно, о чем эта книга. Важно было то, что она значит.


    ЗНАЧЕНИЕ КНИГИ

    Последний раз, когда она видела брата.

    Последний раз, когда она видела мать.

    Бывало, Лизель шептала слово «мама» и вспоминала лицо матери сотню раз за один день. Но это мелкие горести в сравнении с ужасом ее сновидений. Там, в необъятных просторах сна, она была, как никогда, беспросветно одинока.

    Не сомневаюсь, вы уже заметили: других детей в доме не было.

    Хуберманы родили двоих собственных, но те уже выросли и жили отдельно. Ганс-младший работал в центре Мюнхена, а Труди подрабатывала домработницей и няней. Вскоре они оба окажутся на войне. Одна будет лить пули. Другой — ими стрелять.

    Школа, как вы можете представить, оказалась сокрушительным провалом.

    Хотя она была государственной, там имелось сильное католическое влияние, а Лизель была лютеранка. Не самое благоприятное начало. Затем выяснилось, что девочка не умеет ни читать, ни писать.

    К вящему унижению, ее отправили к младшим детишкам, которые только начали учить азбуку. И хотя Лизель была худенькой и бледной, она казалась себе великаншей среди карликов и не раз думала: хорошо бы стать такой бледной, чтобы вовсе исчезнуть.

    Даже дома ей особо некому было помочь.

    — Нечего у него спрашивать, — назидательно говорила Мама. — Этот свинух. — Папа сидел уставившись в окно — привычка такая. — Он бросил школу в четвертом классе.

    Не поворачиваясь, Папа отвечал спокойно, однако с ехидством:

    — Ага, и ее тоже не спрашивай! — Он стряхивал пепел за окно. — Она бросила школу в третьем .

    Книг в доме не водилось (кроме той, спрятанной у Лизель под матрасом), и Лизель только и могла, что бормотать азбуку про себя, пока в недвусмысленных выражениях ей не прикажут умолкнуть. Весь этот бубнеж. Но домашние занятия чтением начались потом, уже после кошмара обмоченной постели. Неофициально это звалось полуночными уроками, хотя обычно начинались они в два часа пополуночи. Об этом дальше.

    В середине февраля, когда Лизель исполнилось десять, ей подарили старую куклу без одной ноги и с желтыми волосами.

    — Все, что мы смогли, — виновато сказал Папа.

    — Что ты мелешь? Да ей за счастье и это  получить, — вразумила его Мама.

    Ганс разглядывал уцелевшую кукольную ногу, а Лизель пока примеряла новую форму. Десять лет означало «Гитлерюгенд». «Гитлерюгенд» означал детскую коричневую форму. Лизель как девочку записали во что-то под названием БДМ.


    РАСШИФРОВКА СОКРАЩЕНИЯ

    Оно означает Bund Deutscher Mädchen — Союз немецких девушек.

    Первым делом там заботились, чтобы ты как следует исполняла «Хайль Гитлер». Затем учили стройно маршировать, накладывать повязки и зашивать одежду. Кроме того водили в походы и на другие такие же занятия. Среда и суббота были установленные дни сборов — с трех до пяти.

    Каждую среду и субботу Папа провожал Лизель в штаб БДМ, а через два часа забирал. Об этом они почти не разговаривали. Просто шли, взявшись за руки, и слушали свои шаги, и Папа выкуривал самокрутку-другую.

    Только одно тревожило Лизель в Папе — он часто уходил. Нередко вечером он заходил в гостиную (которая заодно служила Хуберманам спальней), вытягивал из старого буфета аккордеон и протискивался через кухню к выходу.

    Он шел по Химмель-штрассе, а Мама открывала окно и кричала вслед:

    — Поздно не возвращайся!

    — Не так громко, а? — оборачивался и кричал в ответ он.

    — Свинух! Поцелуй меня в жопу! Хочу — и кричу!

    Отзвуки ее брани катились за Папой по улице. Он больше не оглядывался — если только не был уверен, что жена ушла. В такие вечера, остановившись в конце улицы с футляром в руке, он оборачивался, немного не дойдя до лавки фрау Диллер на углу, и видел фигуру, сменившую Розу в окне. На миг его длинная призрачная ладонь взлетала вверх, потом он поворачивался и медленно шел дальше. В следующий раз Лизель увидит его в два часа ночи, когда он будет осторожно вытаскивать ее из страшного сна.


    На маленькой кухне вечера неизменно проходили бурно. Роза Хуберман непрерывно говорила, а для нее говорить, значит — schimpfen.[1] Постоянно что-то доказывала и жаловалась. Спорить вообще-то было не с кем, но Мама умело использовала любой подвернувшийся случай. У себя на кухне она могла спорить с целым миром — и почти каждый вечер спорила. После ужина и Папиного ухода Лизель с Розой обычно оставались на кухне, и Роза принималась за глажку.

    Несколько раз в неделю Лизель, вернувшись из школы, отправлялась с Мамой на улицы Молькинга — по состоятельным домам, собирать вещи в стирку и разносить стираное. Кнаупт-штрассе, Хайде-штрассе. Еще пара улиц. Мама принимала и отдавала стирку с дежурной улыбкой, но лишь дверь закрывалась, Роза, уже уходя, начинала поносить этих богатеев со всеми их деньгами и бездельем.

    — Совсем g'schtinkerdt , не могут себе одежду постирать, — ворчала она, хотя сама зависела от этих людей. — Этому, — обличала она герра Фогеля с Хайде-штрассе, — все деньги достались от отца. Вот и проматывает на дамочек и выпивку. Да на стирку с глажкой, конечно!

    Это было что-то вроде позорной переклички.

    Герр Фогель, герр и фрау Пфаффельхурфер, Хелена Шмидт, Вайнгартнеры. Все они были хоть в чем-нибудь , но виноваты.

    Эрнст Фогель, по словам Розы, помимо пьянства и дорогостоящего распутства, постоянно чесал в обсиженных гнидами волосах, лизал пальцы и только потом подавал деньги.

    — Их надо стирать, прежде чем нести домой, — подводила черту Роза.

    Пфаффельхурферы пристально разглядывали работу.

    — «Пожалуйста, на этих рубашках никаких складок! — передразнивала их Роза. — На пиджаке чтоб ни одной морщинки!» И вот стоят и все рассматривают прямо передо мной. Прямо у меня под носом! G'sindel! [2] Ну и отребье!

    Вайнгартнеры были, очевидно, «дурачьем с постоянно линяющей кошачьей свинюхой».

    — Ты знаешь, сколько я вожусь, очищаю всю это шерсть? Она везде!

    Хелена Шмидт была богатая вдова.

    — Старая рухлядь — сидит там и чахнет. Ей за всю жизнь ни дня не пришлось работать.

    Однако самое злое презрение Роза приберегала для дома номер 8 по Гранде-штрассе. Большого дома на высоком холме в верхней части Молькинга.

    — Это вот, — показала она, когда первый раз привела туда Лизель, — дом бургомистра. Жулика этого. Жена его целый день сидит сложа руки, сквалыга, огонь развести жалеет — у них вечно холодрыга. Чокнутая она. — И Роза повторила с расстановкой: — Полностью. Чокнутая. — А у калитки махнула девочке рукой. — Иди ты.

    Лизель перепугалась до смерти. На невысоком крыльце громоздилась гигантская коричневая дверь с медным молотком.

    — Что?

    Мама пихнула ее.

    — Не чтокай мне, свинюха! Тащи!

    Лизель потащила. Прошла по дорожке, взошла на крыльцо и, помедлив, постучала.

    Дверь открыл банный халат.

    А внутри халата оказалась женщина с испуганными глазами, волосами как пух и в позе забитого существа. Увидав Маму у калитки, она подала Лизель узел с бельем.

    — Спасибо, — сказала Лизель, но безответно. Только дверь. Она закрылась.

    — Видишь? — спросила Мама, когда Лизель вернулась к калитке. — Вот что мне приходится терпеть. Этих богатых гнусов, свиней ленивых…

    Уже уходя с узлом в руках, Лизель оглянулась. С двери ее провожал пристальным взглядом медный молоток.

    Закончив распекать людей, на которых работала, Роза Хуберман обычно переходила к своему излюбленному предмету поношения. Собственному мужу. Глядя на мешок со стиркой и на ссутулившиеся дома, она все говорила, говорила и говорила.

    — Если бы твой Папа хоть на что-нибудь годился, — сообщала она Лизель каждый  раз, пока они шли по Молькингу, — мне бы не пришлось этим заниматься! — И насмешливо фыркала — Маляр! И чего я вышла за этого засранца? Мне же так и говорили — родители то есть! — Их шаги хрустели по дорожке. — И что я теперь — таскаюсь по улицам и гну спину на кухне, потому что у этого свинуха вечно нет работы. Настоящей, по крайней мере. Только жалкий аккордеон и каждый вечер по этим грязным притонам!

    — Да, Мама.

    — Это все, что ты можешь сказать? — Мамины глаза стали как две бледно-голубые заплаты на лице.

    Лизель с Розой шагали дальше.

    Мешок с бельем несла Лизель.

    Дома белье стирали в титане рядом с плитой, развешивали вокруг камина в гостиной, потом гладили на кухне. Вся работа шла на кухне.

    — Ты слышала? — почти каждый вечер спрашивала ее Мама. В кулаке она держала утюг, нагретый на плите. Свет во всем доме был тусклый, и Лизель сидела за столом, уставившись в провалы между языками пламени.

    — Что? — спрашивала она. — Что там?

    — Это была Хольцапфель! — Мама уже срывалась с места. — Эта свинюха только что снова плюнула нам на дверь!

    Такая традиция была у одной их соседки, фрау Хольцапфель — плевать им на дверь, всякий раз проходя мимо. От двери до калитки было всего несколько метров, а фрау Хольцапфель обладала, скажем так, нужной дальнобойностью — и меткостью.

    Причина плевков заключалась в том, что фрау Хольцапфель и Роза Хуберман уже лет десять состояли в какой-то словесной войне. Никто не знал истоков этой вражды. Они и сами, должно быть, ее забыли.

    Фрау Хольцапфель была сухопарая женщина и, как видим, так и брызгала злобой. Замужем она никогда не бывала, но имела двух сыновей, несколькими годами старше Хуберманова отпрыска. Оба ушли в армию, и оба еще появятся в эпизодических ролях, прежде чем наш рассказ закончится, это я вам обещаю.

    Ну а про плевки мне следует добавить, что плевалась фрау Хольцапфель еще и добросовестно. Никогда не манкировала обязанностью харкнуть и сказать «Свинья!», проходя мимо двери дома номер 33. Вот что я понял про немцев:

    Похоже, они без ума от свиней.


    МАЛЕНЬКИЙ ВОПРОС И ОТВЕТ НА НЕГО

    И кого, по-вашему, каждый вечер заставляли вытирать с двери плевок?

    Точно — угадали.

    Когда женщина с утюжным кулаком велит тебе пойти и стереть с двери плевок, хочешь не хочешь, а пойдешь. Особенно если утюг горячий.

    Вообще-то это стало обычным делом.

    Каждый вечер Лизель выходила на крыльцо, вытирала дверь и смотрела на небо. Обычно небо было как помои — холодное и густое, скользкое и серое, — но время от времени несколько звезд набирались духу показаться и посветить, пусть и несколько минут. В такие вечера Лизель задерживалась подольше и ждала.

    — Привет, звезды.

    Ожидание.

    Крика из кухни.

    Или пока звезды опять не пойдут ко дну, в хляби немецкого неба.

    ПОЦЕЛУЙ

    (Малолетний вершитель)

    Как и в большинстве маленьких городков, в Молькинге было полно чудаков. Несколько жило на Химмель-штрассе. Фрау Хольцапфель была лишь одним из таких персонажей.

    Среди остальных имелись и такие:

    • Руди Штайнер — соседский парнишка, помешанный на чернокожем американском спортсмене Джесси Оуэнзе.[3]

    • Фрау Диллер — истинная арийка, хозяйка лавки на углу.

    • Томми Мюллер — мальчик с хроническим воспалением среднего уха, которое обернулось несколькими операциями, розовым ручейком кожи, нарисованным поперек лица и постоянными подергиваниями.

    • И мужчина, известный главным образом как «Пфиффикус», — сквернослов, рядом с которым Роза Хуберман покажется златоустом и праведницей.

    В общем-то, люди на улице жили довольно бедные, несмотря на ощутимый подъем немецкой экономики при Гитлере. Бедные районы города никуда не делись.

    Как уже упоминалось, соседний с Хуберманами дом занимала семья по фамилии Штайнер. У Штайнеров было шестеро детей. Один, пресловутый Руди, скоро станет лучшим другом Лизель, позже — ее товарищем, а иногда и подстрекателем в преступлениях. Лизель познакомилась с ним на улице.

    Через несколько дней после первой ванны Мама разрешила Лизель выйти погулять с другими детьми. На Химмель-штрассе дружбы завязывались под открытым небом, невзирая на погоду. Дети редко ходили друг к другу в гости: дома были тесными и в них обычно мало что содержалось. Кроме того, дети предавались любимому занятию, как профессионалы, на улице. Футболу. Команды были хорошо сыгранны. Ворота обозначали мусорными баками.

    Лизель была новенькая, и ее тут же впихнули между этими баками. (Освободив наконец Томми Мюллера, даром что он был самый никчемный футболист, какого только знала Химмель-штрассе.)

    Поначалу все шло очень мило, пока Томми Мюллер не сбил в снег Руди Штайнера, отчаявшись отобрать у него мяч.

    — Чё такое?! — заорал Томми. Его лицо дергалось от возмущения. — А чё я сделал?!

    За пенальти высказались все в команде, и вот Руди Штайнер вышел против новенькой Лизель Мемингер.

    Он установил мяч на кучку грязного снега, уверенный в обычном исходе дела. В конце концов, Руди забивал пенальти уже восемнадцать раз подряд, даже когда соперники позаботились выдворить из ворот Томми Мюллера. Кем бы его ни заменили, Руди забьет.

    В этот раз Лизель тоже попытались выгнать из ворот. Как вы можете догадаться, она уперлась, и Руди ее поддержал:

    — Не, не. — Он улыбался. — Пусть стоит! — И потер руки.

    Снег перестал падать на грязную улицу, и между Руди и Лизель насобиралось мокрых следов. Руди подволокся к мячу, ударил, Лизель бросилась и как-то сумела отбить мяч локтем. Затем поднялась, ухмыляясь, но ей в лицо тут же врезался снежок. Его наполовину слепили из грязи. И влепили дико больно.

    — Что, нравится? — Мальчишка осклабился и побежал догонять мяч.

    — Свинух, — прошептала Лизель. Язык новой семьи усваивался быстро.


    НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ О РУДИ ШТАЙНЕРЕ

    Он на восемь месяцев старше Лизель, и у него худые ноги, острые зубы, выпученные синие глаза и волосы лимонного цвета.

    Один из шести детей в семье Штайнеров, вечно голодный.

    На Химмель-штрассе его считают немного того. Из-за одного происшествия, о котором редко говорят, но все слышали, — «Происшествия с Джесси Оуэнзом», когда Руди вымазался углем и как-то ночью пришел на местный стадион бежать стометровку.

    Пусть даже чокнутому, Руди изначально было суждено стать лучшим другом Лизель. Снежок в лицо — бесспорно идеальное начало верной дружбы.

    Уже через несколько дней Лизель стала ходить в школу вместе со Штайнерами. Мать Руди Барбара заставила его пообещать, что он будет провожать новую девочку, — заставила прежде всего потому, что прослышала о том снежке. К чести Руди, он с удовольствием послушался. Он вовсе не был юным женоненавистником, как многие мальчики. Девочки ему очень нравились — и Лизель нравилась (отсюда и снежок). Вообще-то Руди Штайнер был из тех юных нахальных засранцев, которые спят и видят себя с женщинами. Наверное, посреди персонажей и миражей каждого детства отыщется такой ранний малыш. Мальчуган, который решительно не боится противоположного пола — исключительно потому, что эта боязнь свойственна остальным; личность того типа, что не страшится принимать решения. И в нашем случае Руди Штайнер насчет Лизель Мемингер уже все решил.

    По дороге в школу он старался показать ей городские достопримечательности — или, по крайней мере, успел позатыкать ими паузы между покрикиванием на своих младших, чтоб захлопнули варежку, и окриками старших, которые велели захлопнуться ему. Первым интересным местом у него было небольшое оконце на втором этаже многоквартирного дома.

    — Тут живет Томми Мюллер. — Руди понял, что Лизель не помнит, кто это. — Дергунец, ну? В пять лет потерялся на рынке в самый холодный день зимы. Его нашли через три часа — так он замерз в ледышку, и от холода у него жутко болело ухо. Потом в ушах у него стало ужасное воспаление, ему сделали три или четыре операции и порезали все нервы. Вот он и дергается.

    — И плохо играет в футбол, — вставила Лизель.

    — Хуже всех.

    Следующее место — лавка на углу в конце Химмель-штрассе. Лавка фрау Диллер.


    ВАЖНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ О ФРАУ ДИЛЛЕР

    У нее есть золотое правило.

    Фрау Диллер была угловатая женщина в толстенных очках и со злодейским взглядом. Такой злобный вид она выработала, чтобы ни у кого даже мысли не возникло стащить что-нибудь из ее лавки, где фрау восседала со своей солдатской выправкой и леденящим голосом — и даже изо рта у нее пахло «хайльгитлером». Сама лавка была белая, холодная и совершенно бескровная. Прижавшийся к ней сбоку домишко дрожал более крупной дрожью, чем остальные дома на Химмель-штрассе. Дрожь эту вселяла фрау Диллер — раздавала ее как единственный бесплатный товар в своем заведении. Она жила ради своей лавки, а лавка ее жила ради Третьего Рейха. И даже когда в том же году ввели карточки, было известно, что она продает кое-какие труднодоступные товары из-под прилавка, а деньги жертвует фашистской партии. На стене над тем местом, где она обычно сидела, у нее висел снимок фюрера в рамочке. Если, войдя в лавку, ты не сказал «Хайль Гитлер!», тебя никто не стал бы обслуживать. Когда они проходили, Руди показал Лизель пуленепробиваемые глаза, злобно зырившие из окна лавки.

    — Говори «Хайль!», когда туда заходишь, — сухо предупредил он. — Если не хочешь гулять оттуда.

    Они уже прилично отошли, и Лизель оглянулась, а увеличенные глаза по-прежнему вперивались в окно.

    За углом была Мюнхен-штрассе (главная дорога в Молькинг и из Молькинга), вся залитая жижей.

    Как часто бывало в те дни, по улице промаршировали строем солдаты на учениях. Шагали прямые шинели, черные сапоги пуще прежнего пачкали снег. Лица сосредоточенно уставлены вперед.

    Проводив взглядами солдат, Лизель со Штайнерами двинулись мимо каких-то витрин и величественной ратуши, которую позже обрубят по колено и зароют в землю. Некоторые магазины были заброшены, и на них еще красовались желтые звезды и ругань на евреев. Дальше по улице в небо целилась кирха, ее крыша — этюд подогнанных друг к другу черепиц. Вся улица сплошь была длинным тоннелем серого — коридор сырости, где ежатся на холоде люди и хлюпают мокрые шаги.

    В одном месте Руди бросился бегом вперед, потянув за собой Лизель.

    И постучал в витрину портновской мастерской.

    Умей Лизель прочесть вывеску, она поняла бы, что хозяин здесь — отец Руди. Мастерская еще не открылась, но внутри человек уже раскладывал на прилавке какую-то одежду. Он поднял взгляд и помахал.

    — Мой папа, — сообщил Руди, и тут же они оказались в толпе разнокалиберных Штайнеров, где каждый махал, или посылал отцу воздушный поцелуй, или стоял и просто кивал (как самые старшие), а потом двинулись дальше к последней достопримечательности перед школой.


    ПОСЛЕДНЯЯ ОСТАНОВКА

    Улица желтых звезд

    Тут никто не хотел задерживаться, но почти все останавливались и озирались. Улица — как длинная переломленная рука, на ней — несколько домов с рваными стеклами и контуженными стенами. На дверях нарисованы звезды Давида. Дома эти — будто какие-то прокаженные. По самой меньшей мере — гноящиеся болячки на израненной немецкой земле.

    — Шиллер-штрассе, — сказал Руди. — Улица желтых звезд.

    Вдалеке по улице брели какие-то прохожие. Из-за мороси они казались призраками. Не люди, а кляксы, топчущиеся под тучами свинцового цвета.

    — Эй, пошли давайте, — окликнул Курт (старший из Штайнеров-детей), и Руби с Лизель поспешили за ним.

    В школе Руби настойчиво разыскивал Лизель на каждой перемене. Ему было начхать, что другие фыркают над тупицей новенькой. Он стал помогать ей с самого начала, он будет рядом и потом, когда ее тоска перельется через край. Но он будет это делать не бескорыстно.


    ХУЖЕ МАЛЬЧИШКИ, КОТОРЫЙ ТЕБЯ НЕНАВИДИТ, ТОЛЬКО ОДНО

    — мальчишка, который тебя любит.

    Раз в конце апреля после уроков Руди с Лизель шатались по Химмель-штрассе, собираясь, как обычно, играть в футбол. Было рановато, остальные игроки пока не вышли. На улице они увидели одного сквернослова Пфиффикуса.

    — Смотри, — махнул Руди.


    ПОРТРЕТ ПФИФФИКУСА

    Хлипкая фигура.

    Белые волосы.

    Черный дождевик, бурые штаны, разложившиеся ботинки и язык — да еще какой.

    — Эй, Пфиффикус!

    Силуэт вдалеке обернулся, и Руди тут же засвистал.

    Выпрямившись, старик тут же пошел браниться с такой лютостью, в какой нельзя было не признать редкостного таланта. Его настоящего имени, похоже, никто не знал, а если кто и знал, то им его никогда не звали. Только «Пфиффикус» — так зовут того, кто любит свистеть, а Пфиффикус это явно любил. Он постоянно насвистывал мелодию под названием «Марш Радецкого»,[4] и все городские детишки, окликнув его, начинали выводить тот же мотивчик. Пфиффикус тотчас забывал свою обычную походку (наклон вперед, крупные циркульные шаги, руки за спиной в дождевике) и, выпрямившись, начинал изрыгать брань. Тут-то всякая благостность разлеталась в пух и прах, поскольку голос его кипел от ярости.

    В этот раз Лизель повторила подначку почти машинально.

    — Пфиффикус! — подхватила она, мигом усваивая подобающую жестокость, которой, судя по всему, требует детство. Свистела она из рук вон плохо, но совершенствоваться было некогда.

    Старик с воплями погнался за ними. Начав с «гешайссена»,[5] он быстро перешел к словам покрепче. Сперва он метил только в мальчишку, но дело скоро дошло и до Лизель.

    — Шлюха малолетняя! — заорал он. Слово шибануло Лизель по спине. — Я тебя тут раньше не видел!

    Представьте — назвать шлюхой десятилетнюю девочку. Таков был Пфиффикус. Все единодушно соглашались, что они с фрау Хольцапфель составили бы премилую парочку.

    — А ну иди сюда! — Это были последние слова, которые услышали на бегу Лизель и Руди. Не останавливались они до самой Мюнхен-штрассе.

    — Пошли, — сказал Руди, когда они немного отдышались. — Вон туда, недалеко!

    Он привел ее к «Овалу Губерта», где произошла история с Джесси Оуэнзом, и они молча встали, руки в карманы. Перед ними тянулась беговая дорожка. Дальше могло быть только одно. И Руди начал.

    — Сто метров! — подначил он Лизель. — Спорим, я тебя перегоню!

    Лизель такого не стерпела:

    — Спорим, не перегонишь!

    — На что ты споришь, свинюха малолетняя? У тебя что, есть деньги?

    — Откуда? А у тебя?

    — Нет. — Зато у Руди возникла идея. В нем заговорил донжуан. — Если я перегоню, я тебя поцелую! — Он присел и стал закатывать брюки.

    Лизель встревожилась, чтоб не сказать больше.

    — Ты зачем это хочешь меня поцеловать? Я же грязная!

    — А я нет? — Руди явно не понимал, чем делу может помешать капелька грязи. У каждого из них период между ваннами был примерно на середине.

    Лизель подумала об этом, разглядывая тощие ножки соперника. Почти такие же, как у нее. Никак ему меня не перегнать, подумала она. И серьезно кивнула. Уговор.

    — Если перегонишь — поцелуешь. А если я перегоню, я на ворота не встаю на футболе.

    Руди подумал.

    — Нормально.

    И они ударили по рукам.

    Вокруг все было темно-небесным и смутным, сыпались мелкие осколки дождя.

    Дорожка оказалась грязнее, чем с виду.

    Бегуны приготовились.

    Вместо стартового выстрела Руди подбросил в воздух камень. Когда упадет — можно бежать.

    — Я даже не вижу, где финиш, — пожаловалась Лизель.

    — А я вижу?

    Камень врезался в грязь.

    Они побежали — рядом, толкаясь локтями и пытаясь забежать вперед другого. Скользкая дорожка чавкала под ногами, и метров за двадцать до конца оба разом повалились на землю.

    — Езус, Мария и Йозеф! — заскулил Руди. — Я весь в говне!

    — Это не говно, — поправила Лизель, — это грязь, — хотя не была так уж уверена. Они проехали еще метров пять к финишу. — Ну что, ничья?

    Руди оглянулся — сплошь острые зубы и выпученные синие глаза. Пол-лица раскрашено грязью.

    — Если ничья, мне же все равно положен поцелуй?

    — Еще чего! — Лизель поднялась и стала отряхивать грязь с курточки.

    — Я тебя не поставлю на ворота.

    — Подавись своими воротами.

    На обратном пути на Химмель-штрассе Руди предупредил:

    — Когда-нибудь, Лизель, ты сама до смерти захочешь со мной целоваться.

    Но Лизель знала другое.

    Она дала клятву.

    Никогда в жизни она не станет целовать этого жалкого грязного свинуха, и уж точно не станет сегодня. Сейчас надо заняться делами поважнее. Она оглядела свои доспехи из грязи и огласила очевидное:

    — Она меня убьет.

    «Она» — это, конечно, была Роза Хуберман, известная также как Мама, — и она впрямь едва не убила. Слово «свинюха» по ходу свершения наказания звучало без продыху. Роза измесила ее в фарш.

    ПРОИСШЕСТВИЕ С ДЖЕССИ ОУЭНЗОМ

    Как знаем мы оба, Лизель на Химмель-штрассе еще не было, когда Руди свершил свой детский позорный подвиг. Но стоило оглянуться в прошлое, и ей казалось, будто она все видела своими глазами. Ей почти удавалось узнать себя в толпе воображаемых зрителей. О подвиге ей не рассказывал никто, но Руди компенсировал с лихвой, поэтому, когда Лизель наконец решила вспомнить свою историю, происшествие с Джесси Оуэнзом стало такой же ее главой, как и все, что девочка наблюдала сама.

    То был 1936 год. Олимпийские игры. Олимпиада Гитлера.

    Джесси Оуэнз только что выиграл четвертую золотую медаль, завершив эстафету 4x100 метров. По миру пошли толки о том, что он недочеловек, потому что чернокожий, и Гитлер отказался пожать ему руку. В Германии даже самые отъявленные расисты дивились успехам Оуэнза, и слава о его рекорде просочилась сквозь щели. Никто не впечатлился сильнее Руди Штайнера.

    Пока вся семья толклась в гостиной, Руди выскользнул за дверь и двинулся на кухню. Нагребши из печи угля, наполнил им всю невеликость своих горстей.

    — Вот! — Руди улыбнулся. Приступим.

    Он мазал уголь ровно и толсто, пока не выкрасился в черное весь. Даже волосам досталось.

    Руди полубезумно улыбнулся своему отражению в окне, а потом в одних трусах и майке тихонько умыкнул братнин велик и покатил к «Овалу Губерта». В кармане он спрятал пару кусков угля про запас — на тот случай, если краска с него где-нибудь облезет.

    В мыслях Лизель луна в тот вечер была пришита к небу. А вокруг пристрочены тучи.

    Ржавый велик врезался в ограду «Овала Губерта», и Руди перелез на стадион. На другой стороне он хило затрусил к началу стометровки. Приободрившись, неуклюже выполнил несколько разминочных упражнений. Выковырял в шлаке стартовую колодку.

    Дожидаясь своего мига, топтался рядом, собирался с духом под небом тьмы, а луна и тучи наблюдали за ним — пристально.

    — Оуэнз в хорошей форме, — повел комментарий Руди. — Возможно, это его величайшая победа за все…

    Он пожал воображаемые руки остальных спортсменов и пожелал соперникам удачи, пусть даже и знал наперед. Им ничего не светит.

    Стартер дал сигнал «на старт». На каждом квадратном сантиметре вокруг дорожки «Овала Губерта» материализовалась толпа. Все выкрикивали одно. Толпа скандировала имя Руди Штайнера, а звали его Джесси Оуэнз.

    Все замерло.

    Босые ноги Руди сцепились с землей. Он осязал ее — стиснутую между пальцами.

    По сигналу «внимание» Руди принял низкий старт — и вот выстрел пробил в ночи дырку.

    Первую треть дистанции все шли примерно вровень, но это было недолго, пока угольный Оуэнз не выдвинулся впереди не пошел в отрыв.

    — Оуэнз впереди! — звучал пронзительный крик Руди, мчавшегося по пустынной прямой прямо в бурные овации олимпийской славы.

    Он даже почувствовал, как ленточка рванулась пополам на его груди, когда он промчался сквозь нее на первое место. Самый быстрый человек на свете.

    И только на круге почета случилась неприятность. В толпе у финишной линии, как ночное страшилище, стоял отец. Ну, точнее, как страшилище в пиджаке. (Уже упоминалось, что отец Руди был портным. На улице его редко видели без пиджака и галстука. В этот раз на нем был только пиджак и незаправленная рубашка.)

    — Was ist los? — сказал он сыну, когда тот предстал перед ним во всей своей угольной славе. — Что это за чертовщина? — Толпа исчезла. Подул ветерок. — Я спал в кресле, а тут Курт заметил, что тебя нет. Тебя все ищут.

    В нормальных обстоятельствах герр Штайнер был отменно вежливым человеком. Обнаружить, что один из твоих детей летним вечером весь перемазался углем, нормальными обстоятельствами он не считал.

    — Парень чокнулся, — пробормотал он, хотя всегда понимал, что если у тебя шестеро, что-то в таком роде обязательно случится. По крайней мере один должен оказаться непутевым. И вот он стоит и смотрит на этого непутевого, ожидая объяснений. — Ну?

    Тяжело дыша, Руди согнулся и уперся руками в колени.

    — Я был Джесси Оуэнз.

    Сказал он так, будто это самое обычное занятие на свете. И в его тоне даже звучало что-то такое, будто дальше подразумевалось: «Какого черта, разве не понятно?» Впрочем, тон этот пропал, едва Руди заметил, что под отцовскими глазами выструган глубокий недосып.

    — Джесси Оуэнз? — Человека того склада, какой был у герра Штайнера, назвать можно очень деревянным. Голос у него угловатый и верный. Тело — длинное и тяжелое, как из дуба. Волосы — как щепки. — И что он?

    — Да ты знаешь, пап, — черное чудо.

    — Я тебе покажу черного чуда! — И Штайнер схватил сына за ухо двумя пальцами.

    Руди сморщился.

    — Ай, да больно же.

    — Да ну? — Отца больше заботил вязкий угольный порошок, пачкавший пальцы. Да он, выходит, выкрасился везде, подумал отец. Господи, даже в ушах уголь. — Пошли.

    По дороге домой герр Штайнер решил поговорить с мальчиком о политике — причем со всей серьезностью. Руди поймет все только через несколько лет — когда уже поздно и ни к чему будет все это понимать.


    ПРОТИВОРЕЧИВАЯ ПОЛИТИКА АЛЕКСА ШТАЙНЕРА

    Пункт первый:  Алекс был членом фашистской партии, но не питал ненависти к евреям — да и ни к кому другому, если уж на то пошло.

    Пункт второй:  Втайне, однако, он не мог не испытывать какой-то порции удовлетворения (или хуже — радости!), когда из игры вывели лавочников-евреев, — пропаганда информировала его, что нашествие еврейских портных, которые отнимут у него всю клиентуру, — это лишь вопрос времени.

    Пункт третий:  Но значит ли это, что их надо изгнать совсем?

    Пункт четвертый:  Семья. Разумеется, он должен делать все, что в его силах, чтобы содержать ее. Если для этого нужно быть в Партии, значит, нужно быть в Партии.

    Пункт пятый:  Где-то там, в глубине, у него свербело в сердце, но он велел себе не расчесывать. Он боялся того, что может оттуда вытечь.

    Сворачивая из улицы в улицу, они вышли на Химмель-штрассе, и Алекс сказал:

    — Сын, нельзя расхаживать по улицам, выкрасившись черным, слышишь?

    Руди заинтересовался — и растерялся. Луну уже отпороли, и она свободно могла идти и вверх, и вниз, и капать мальчику на лицо, которое стало застенчивым и хмурым, как и его мысли.

    — Почему нельзя, папа?

    — Потому что тебя заберут.

    — Зачем?

    — Затем что не надо хотеть стать черными, или евреями, или кем-то, кто… не наш.

    — А кто это — евреи?

    — Знаешь моего старейшего заказчика, герра Кауфмана? У которого мы тебе покупали ботинки?

    — Да.

    — Вот он еврей.

    — Я не знал. А чтобы быть евреем, надо платить? Нужно разрешение?

    — Нет, Руди. — Одной рукой герр Штайнер вел велосипед, другой — Руди. Вести еще и разговор он затруднялся. Он еще не ослабил пальцев на ухе сына. Он позабыл, что держит его за ухо. — Это как быть немцем или католиком.

    — О. А Джесси Оуэнз — католик?

    — Не знаю!  — Тут он споткнулся о педаль велосипеда и выпустил ухо.

    Немного они прошли молча, потом Руди сказал:

    — Просто я хочу быть как Джесси Оуэнз, пап!

    На сей раз герр Штайнер положил сыну ладонь на макушку и объяснил:

    — Я знаю, сын, но у тебя прекрасные светлые волосы и большие надежно голубые глаза. Ты должен быть счастлив, что оно так, понятно?

    Но ничего не было понятно.

    Руди ничего не понял, а тот вечер стал прелюдией к тому, чему суждено было случиться. Через два с половиной года от обувного магазина Кауфмана останется только битое стекло, а все туфли прямо в коробках полетят в кузов грузовика.

    ОБРАТНАЯ СТОРОНА НАЖДАЧКИ

    У людей, наверное, бывают определяющие моменты — особенно в детстве. Для одних — происшествие с Джесси Оуэнзом. Для других — истерика с мокрой постелью.

    Стоял конец мая 1939-го, и вечер был как большинство других вечеров. Мама потрясала утюжным кулаком. Папы не было дома. Лизель вытирала входную дверь и смотрела на небо над Химмель-штрассе.

    В тот день прошел парад.

    По Мюнхен-штрассе промаршировали коричневорубашечные активисты НСДАП (иначе известной как фашистская партия) — они гордо несли знамена и лица, воздетые высоко, будто на палках. Их голоса полнились песней, и пиком был слаженный рев «Deutschland über Alles». «Германия превыше всего».

    Как всегда, им хлопали.

    Пришпоренные, они шагали неведомо куда.

    Люди стояли на улицах и глазели, иные — с жесткоруким салютом, другие — с ладонями, горящими от рукоплесканий. Кто-то держал лицо, искаженное гордостью и причастностью, как фрау Диллер, а где-то были вкрапления третьих лишних вроде Алекса Штайнера, который стоял, словно деревянная колода в форме человека, хлопая исполнительно и медленно. И прекрасно. Послушание.

    Лизель стояла на тротуаре вместе с Папой и Руди. У Ганса Хубермана было лицо с опущенными шторами.


    НЕКОТОРЫЕ ПОДСЧЕТЫ

    С 1933 года 90 % немцев выказывали решительную поддержку Адольфу Гитлеру.

    Остается еще 10 %, которые не выказывали.

    К этим десяти принадлежал Ганс Хуберман.

    Тому была своя причина.

    Ночью Лизель видела сны — как всегда. Сначала ей снилось коричневорубашечное шествие, но довольно скоро оно привело Лизель к поезду, и ее ждало всегдашнее открытие. Снова неподвижный взгляд брата.

    Лизель с криком проснулась и тут же поняла, что на сей раз кое-что изменилось. Из-под простыней сочился запах, теплый и тошнотворный. Сначала Лизель хотела убедить себя, что не произошло ничего, но когда Папа подошел и обнял ее, Лизель заплакала и призналась ему на ухо.

    — Папа, — прошептала она. — Папа. — И это было все. Наверное, он учуял.

    Он осторожно поднял Лизель на руки и отнес в умывальную. А момент наступил через несколько минут.

    — Убираем простыни, — сказал Папа, завел руку под матрас и потянул ткань — и тут что-то выскользнуло и со стуком упало. Черная книжка с серебряными буквами грохнулась на пол меж Гансовых ступней.

    Ганс взглянул на нее сверху.

    Взглянул на девочку, и та робко пожала плечами.

    Потом он прочел заголовок — сосредоточенно, вслух:

    — «Наставление могильщику».

    Так вот как она называется, подумала Лизель.

    Между ними теперь лежало пятно молчания. Мужчина, девочка, книга. Ганс поднял книгу и заговорил мягко, как вата.


    РАЗГОВОР В ДВА ЧАСА НОЧИ

    — Это твое?

    — Да, Папа.

    — Хочешь почитать?

    И снова:

    — Да, папа.

    Усталая улыбка.

    Металлические глаза, плавятся.

    — Значит, давай будем читать.

    Через четыре года, когда она станет делать записи в подвале, ей в голову придут две мысли о травме намоченной постели. Во-первых, она поймет, что ей ужасно повезло, что книгу обнаружил Папа. (К счастью, когда простыни стирали до этого, Роза заставляла Лизель саму и снимать, и стелить белье. «И поскорей там, свинюха! Думаешь, целый день возиться?») Во-вторых, она станет гордиться участием Ганса Хубермана в ее обучении. Никто бы не подумал , — напишет она, — но читать меня научили не совсем в школе. Меня научил Папа. Люди думают, что он не так уж умен, и он по правде не очень быстро читает, но я скоро узнала, что слова и писание их однажды просто спасли ему жизнь. Или, по крайней мере, слова и человек, который научил его играть на аккордеоне… 

    — Сначала неотложное, — сказал Ганс Хуберман в ту ночь. Застирал простыни и повесил сохнуть. — Ну вот, — сказал он, вернувшись. — Приступим к полуночному уроку.

    Желтый свет весь дышал пылью.

    Лизель сидела на холодных чистых простынях, пристыженная, ликующая. Мысль о намоченной постели грызла ее, но сейчас Лизель будет читать. Лизель будет читать книгу.

    В ней поднялось волнение.

    Засветились картины читающего десятилетнего гения.

    Если бы все было так просто.

    — Сказать по правде, — заранее оговорился Папа, — я и сам не такой уж хороший чтец.

    Но неважно, что он читал медленно. Скорее уж, кстати, что скорость чтения у Папы ниже среднего. Глядишь, не будет очень уж досадовать, что девочка пока неумеха.

    А все же сначала, когда Ганс Хуберман взял в руки книгу и перелистал страницы, казалось, что ему немного не по себе.

    Он подошел и сел рядом с девочкой на кровать, откинулся назад, свесив углом ноги. Еще раз оглядел книжку и уронил ее на одеяло.

    — А почему такая славная девочка захотела такое читать?

    И снова Лизель пожала плечами. Если бы подмастерье читал полное собрание сочинений Гёте или еще кого-нибудь из корифеев, тогда перед ними сейчас лежала бы другая книга. Лизель попробовала объяснить.

    — Я — когда… она лежала в снегу, и… — Тихие слова, скользнув с края постели, осыпались на пол, как мука.

    Но Папа знал, что сказать. Он всегда знал, что сказать.

    Он провел рукой по сонным волосам и сказал:

    — Ладно, Лизель, дай мне тогда слово. Если я в ближайшее время помру, ты проследишь, чтобы меня правильно зарыли.

    Та кивнула — очень искренне.

    — Не пропустили бы главу шестую или пункт четыре из девятой главы. — Он засмеялся, а с ним — и виновница ночной стирки. — Ну, я рад, что мы договорились. Теперь можно и начать.

    Папа уселся поудобнее; кости его скрипнули, как чесучие половицы.

    — Пошла потеха!

    Отчетливо в ночной тиши книга раскрылась — взметнула ветром.

    Оглядываясь в прошлое, Лизель точно могла сказать, о чем думал тогда Папа, пробегая глазами первую страницу «Наставления могильщику». Оценив всю сложность текста, он тут же понял, что книжка далеко не идеальная. Там были слова, трудные даже для него. Не говоря уже о мрачной теме. Что же до девочки, то ей вдруг страстно захотелось прочесть книжку — это желание она даже не пробовала понять. Может, где-то в глубине души хотела убедиться, что брата зарыли правильно. Что бы Лизель ни толкало, жажда ее была такой острой, какая только может быть у человека в десять лет.

    Первая глава называлась «Первый шаг: правильный выбор инструментов». В кратком вступительном абзаце очерчивалась тема, которая будет раскрыта на следующих двадцати страницах. Описывались виды лопат, кирок, перчаток и так далее — а равно и насущная необходимость правильно о них заботиться. Рытье могил оказалось делом нешуточным.

    Перелистывая страницы, Папа ясно чувствовал на себе глаза девочки. Она тянулась к нему взглядом и ждала, когда что-нибудь — все равно что — сорвется с его губ.

    — На-ка! — Папа опять подвинулся и протянул книгу Лизель. — Посмотри на эту страницу и скажи, сколько слов здесь ты можешь прочитать.

    Она посмотрела — и соврала:

    — Примерно половину.

    — Прочти мне какое-нибудь. — Но она, конечно, не смогла. Когда Папа велел ей показать все слова, которые она может прочесть и произнести их вслух, таких оказалось только три — три разных немецких предлога. Вообще же на странице было около двух сотен слов.

    Дело хуже, чем я думал.

    Лизель поймала его на этой мысли — секундной.

    Папа подался вперед, встал на ноги и снова вышел из комнаты.

    На этот раз, вернувшись, он сказал так:

    — Знаешь, я придумал кое-что получше. — Папа держал в руке толстый малярный карандаш и пачку наждачной бумаги. — Начнем с азов. — Лизель не видела причин не согласиться.

    В левом углу перевернутого листа наждачной бумаги папа нарисовал квадрат со стороной где-то в пару сантиметров и втиснул туда заглавную «А». В другом углу он поместил «а» строчную. Пока все отлично.

    — А, — сказала Лизель.

    — Что есть на «а»?

    Она улыбнулась:

    — Apfel.

    Папа записал слово большими буквами и нарисовал под ним кривобокое яблоко. Он был маляр, не художник. Закончив с яблоком, он поднял глаза и сказал.

    — Теперь Б!

    Они двигались по алфавиту, и глаза у Лизель распахивались все шире. В школе, в подготовительном классе, она занималась тем же, но теперь все было лучше. Лизель — единственная ученица, и вовсе не великанша. И здорово смотреть на Папину руку, которой он пишет слова и медленно чертит простенькие рисунки.

    — Ну, давай, Лизель, — сказал Папа, когда у девочки дальше пошли трудности. — Слово на букву С. Это просто. Ты меня разочаровываешь.

    Она не могла придумать.

    — Ну же! — Папин шепот дразнил ее. — Подумай о Маме!

    И тут слово шлепнуло ее по лицу, как оплеуха. Невольная усмешка.

    — СВИНЮХА! — выкрикнула Лизель, Папа расхохотался и тут же стих.

    — Ш-ш, давай потише! — Но он все равно похохотал, записал слово и дополнил очередным рисунком.


    ТИПИЧНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ ГАНСА ХУБЕРМАНА

    — Папа, — зашептала Лизель. — У меня нет глаз!

    Ганс потрепал девочку по волосам. Она попалась на его удочку.

    — С такой улыбкой, — сказал он, — тебе глаза и не нужны. — Обнял ее, потом снова посмотрел на картинку — и лицо у него было из теплого серебра. — Теперь Т.

    Когда алфавит прошли и изучили с десяток раз, Папа потянулся и сказал.

    — Хватит на сегодня?

    — Еще несколько слов?

    Но Папа был тверд:

    — Хватит. Когда проснешься, я поиграю тебе на аккордеоне.

    — Спасибо, Папа.

    — Спокойно ночи. — Тихий односложный смешок. — Спокойной ночи, свинюшка.

    — Спокойной ночи, Папа.

    Папа встал, выключил свет, вернулся и сел на стул. В темноте Лизель не закрывала глаз. Она разглядывала слова.

    ЗАПАХ ДРУЖБЫ

    Уроки продолжались.

    В следующие несколько недель начала лета полуночные занятия шли после каждого страшного пробуждения. Простыни намокали еще дважды, но Ганс Хуберман лишь повторял свои решительные прачечные маневры и садился за работу: читать, рисовать, произносить. Тихие слова громко звучали в предутренний час.

    Однажды в четверг, в самом начале четвертого пополудни Мама велела Лизель собираться — помочь разнести стирку. У Папы же были другие мысли.

    Он вошел на кухню и сказал:

    — Прости, Мама, сегодня она с тобой не пойдет.

    Мама не потрудилась даже поднять глаза от узла с бельем.

    — Кто тебя спрашивает, засранец? Пошли, Лизель.

    — Она читает, — сказал Папа. Он вручил Лизель преданную улыбку и подмигнул. — Со мной. Я ее учу. Мы пойдем к Амперу — вверх по течению, где я учился играть на аккордеоне.

    Тут уж Роза не могла не обратить внимания.

    Она опустила белье на стол и рьяно распалила в себе надлежащий цинизм.

    — Что ты сказал?

    — Мне кажется, ты меня слышала, Роза.

    Мама рассмеялась:

    — Да какой ты, к чертям, учитель? — Картонная ухмылка. Слова подлых. — Будто сам путем читать умеешь, свинух.

    Кухня примолкла. Папа нанес ответный удар:

    — Мы разнесем за тебя твою стирку.

    — Ты, грязный… — Роза смолкла. Слова застряли у нее во рту, пока она обдумывала дело. — Возвращайтесь засветло.

    — Мама, в темноте читать нельзя, — сказала Лизель.

    — Что такое, свинюха?

    — Ничего, Мама.

    Папа усмехнулся и навел на Лизель палец.

    — Книгу, наждачку, карандаш, — приказал он. — И аккордеон, — когда Лизель уже была за дверью. Вскоре они уже шагали по Химмель-штрассе — несли слова, музыку, стирку.

    Пока дошли до фрау Диллер, несколько раз оборачивались посмотреть, стоит ли еще мама у калитки, следя за ними. Мама стояла. Один раз она крикнула:

    — Лизель, держи мешок ровно! Не помни белье!

    — Да, Мама!

    Еще через несколько шагов:

    — Лизель, ты тепло одета?!

    — Что, Мам?

    — Saumensch dreckiges, никогда ничего не слышишь! Ты тепло оделась?! К вечеру посвежеет!

    За углом Папа наклонился завязать шнурок.

    — Лизель, — попросил он, — не свернешь мне самокрутку?

    Ничто бы не доставило Лизель большего удовольствия.

    Когда разнесли белье, снова направились к реке Ампер, которая огибала город. Она катилась мимо, устремляясь к Дахау, концентрационному лагерю.

    На реке был дощатый мост.

    Не доходя моста метров тридцать, Лизель с Папой сели в траву — писали слова и вслух читали их, а когда начало темнеть, Ганс вынул аккордеон. Лизель смотрела на него и слушала, и все-таки не сразу заметила растерянность, написанную на его лице в тот вечер, пока он играл.


    ПАПИНО ЛИЦО

    Оно блуждало и размышляло, но не выдавало никакого ответа.

    Пока нет.

    В нем была какая-то перемена. Легкий сдвиг.

    Лизель замечала, но не осознавала этого до той поры, пока не сошлись все концы. Она не видела, что, играя, Папа что-то выискивает, потому что понятия не имела, что аккордеон Ганса Хубермана — это история. В скором будущем история эта прибудет на Химмель-штрассе, 33, в глухой предутренний час, со взъерошенными плечами и в дрожащей куртке. Она принесет чемоданчик, книгу и два вопроса. История. История после истории. История внутри  истории.

    А в тот момент, насколько Лизель было ведомо, история шла только одна, и ей она весьма нравилась.

    Лизель, растянувшись, устроилась в широких объятьях травы.

    Закрыла глаза, и слух ее ловил ноты.

    Были, конечно, и трудности. Несколько раз Папа чуть ли не орал на нее.

    — Ну же, Лизель, — говорил он. — Ты знаешь это слово, ты же знаешь! — Именно когда дело, казалось, текло как по маслу, где-нибудь вдруг появлялся затор.

    Если была хорошая погода, после обеда они шли на Ампер. В плохую — в подвал. В основном из-за Мамы. Поначалу они пробовали читать на кухне, но там было никак нельзя.

    — Роза, — однажды заговорил с женой Ганс. Его слова спокойно вклинились в одну из Розиных тирад. — Ты можешь сделать мне одолжение?

    Роза посмотрела на него от плиты:

    — Что?

    — Я тебя прошу. Я тебя умоляю, пожалуйста, закрой рот хотя бы на пять минут?

    Можете представить себе, что тут было.

    В итоге Папа и Лизель оказались в подвале.

    Освещения там не было, так что они брали керосиновую лампу, и постепенно, между школой и домом, от реки до подвала, от ясных дней до хмурых Лизель училась читать и писать.

    — Скоро, — говорил ей Папа, — ты сможешь читать эту ужасную могильную книгу с закрытыми глазами.

    — И меня переведут из карликового класса.

    Она произнесла эти слова, как мрачная хозяйка.

    На одном из подвальных занятий Папа решил обойтись без наждачной бумаги (она быстро заканчивалась) и вынул малярную кисть. В доме Хуберманов не было никакой роскоши, но там скопился немалый излишек краски, и она более чем пригодилась для обучения Лизель. Папа говорил слово, а Лизель должна была произнести его по буквам, а потом написать на стене, если правильно схватила. Через месяц стену перекрасили. Свежая цементная страница.

    Иными вечерами после занятий в подвале Лизель, скрючившись, сидела в ванне и слышала неизменные речи с кухни.

    — От тебя воняет, — говорила Роза Гансу. — Табаком и керосином.

    Сидя в воде, Лизель представляла этот запах, начертанный на Папиной одежде. Прежде всего это был запах дружбы — Лизель находила его и на своем теле. Она любила этот запах. Лизель нюхала свою руку и улыбалась, а вода в ванне остывала.

    ЧЕМПИОН ШКОЛЬНОГО ДВОРА В ТЯЖЕЛОМ ВЕСЕ

    Лето 1939 года спешило — или, может, это спешила Лизель. Днями она играла в футбол с Руди и другими ребятами с Химмель-штрассе (это круглогодичное занятие), с Мамой разносила стирку по городу и изучала слова. Лето прошло, будто за несколько дней.

    В последующие дни года произошло два события.


    С СЕНТЯБРЯ ПО НОЯБРЬ 1939 г.

    1. Начинается Вторая мировая война.

    2. Лизель Мемингер становится чемпионом школьного двора в тяжелом весе.

    Первые дни сентября.

    Холодным выдался в Молькинге тот день, когда началась война и у меня прибавилось работы.

    Весь мир говорил об этом событии.

    Газетные заголовки упивались им.

    В приемниках Германии ревел голос фюрера. Мы не сдадимся. Мы не успокоимся. Победа будет за нами. Наше время пришло.

    Началось немецкое вторжение в Польшу, люди повсюду собирались послушать новости. Мюнхен-штрассе, как любая другая главная улица в Германии, от войны ожила. Запах, голос. Карточки ввели за несколько дней до того — надпись на стене, — а теперь об этом сообщили официально.

    Англия и Франция объявили Германии войну. Если сказать словами Ганса Хубермана:

    Пошла потеха.

    День объявления войны у Папы был довольно удачным — подвернулась кое-какая работа. По дороге домой он подобрал брошенную газету и не стал останавливаться и совать ее в тележку между банками с краской, а свернул и положил за пазуху. К тому времени, как Папа оказался дома, пот перевел типографскую краску на кожу. Газета упала на стол, но сводка новостей осталась пришпилена и к Папиной груди. Наколка. Распахнув рубашку, он смотрел на себя в неуверенном кухонном свете.

    — Что там написано? — спросила его Лизель. Она переводила взгляд туда-сюда — от черных разводов на Папиной коже к газете.

    — ГИТЛЕР ЗАХВАТЫВАЕТ ПОЛЬШУ, — ответил он. И с этим рухнул на стул. — Deutschland über Alles, — прошептал он, и патриотизма в его голосе не было ни грана.

    И опять то же лицо — его аккордеонное лицо.

    Это было начало одной войны.

    Лизель скоро очутится на другой.

    Примерно через месяц после начала занятий в школе Лизель перевели в надлежащий ее возрасту класс. Вы можете подумать, что из-за успехов в чтении, но это не так. При всех успехах, читала она пока с большим трудом. Фразы были разбросаны повсюду. Слова дурачили. Причина ее перевода, скорее, имела отношение к тому, что в классе с младшими детьми Лизель стала мешать. Отвечала на вопросы, заданные другим ученикам, выкрикивала с места. Несколько раз в коридоре она получала то, что называлось Watschen (произносится «варчен»).


    ТОЛКОВАНИЕ

    Watschen = хорошая взбучка

    Учительница, которая в придачу оказалась монахиней, поднимала Лизель, сажала на отдельный стул и приказывала держать рот закрытым. С другого конца класса Руди смотрел на нее и махал рукой. Лизель махала в ответ и старалась не улыбнуться.

    Дома они с Папой уже довольно продвинулась в чтении «Наставления могильщику». Обводили слова, которых Лизель не могла понять, и на другой день несли их в подвал. Лизель думала, этого хватит. Этого не хватило.

    Где-то в начале ноября в школе давали проверочные задания. Одно — по чтению. Каждого ученика заставляли выйти перед классом и читать выбранный учителем текст. Стояло морозное, но яркое от солнца утро. Дети щурились до хруста. Светился ореол вокруг неумолимого жнеца — сестры Марии. (Кстати — мне нравится это человеческое представление о неумолимом жнеце. Мне нравится коса. Она меня забавляет.)

    В отяжелевшем от солнца классе в случайном порядке щелкали фамилии:

    — Вальденхайм, Леман, Штайнер.

    Все они вставали и читали, каждый в меру способностей. Руди читал на удивление хорошо.

    Пока шла проверка, в душе Лизель мешались жаркое предвкушение и мучительный страх. Ей отчаянно хотелось испытать свои силы, выяснить наконец, как у нее идет дело. По плечу ли будет ей? Сможет ли она хотя бы приблизиться к Руди и остальным?

    Всякий раз, когда сестра Мария заглядывала в список, нервы струной натягивались у Лизель в ребрах. Начиналась струна в животе, а тянулась вверх. И скоро закручивалась вокруг шеи, толстая, как веревка.

    Вот Томми Мюллер закончил свое неважное выступление, и Лизель оглядела класс. Всех остальных уже поднимали. Осталась только она.

    — Отлично. — Сестра Мария кивнула, углубившись в список. — Всех проверила.

    Как?

    — Нет!

    Голос практически возник сам собой в другом углу комнаты. На конце голоса был лимонноволосый мальчишка, чьи коленки в штанинах стукались друг об друга под столом. Вытянув руку вверх, он сказал:

    — Сестра Мария, кажется, вы пропустили Лизель!

    Сестру Марию.

    Это не впечатлило.

    Она шлепнула папку на стол перед собой и с одышливым неодобрением оглядела Руди. Почти уныло. За что, сокрушалась она, приходится ей возиться с Руди Штайнером? Он просто не может держать рот закрытым. За что, Господи, за что?

    — Нет, — сказала она решительно. Ее брюшко подалось вперед вместе с остальной сестрой Марией. — Боюсь, Руди, Лизель еще не сумеет. — Учительница бросила взгляд в сторону — за подтверждением. — Она почитает мне позже.

    Девочка откашлялась и заговорила тихо, но вызывающе:

    — Я могу и сейчас, сестра Мария. — Большинство детей наблюдали молча. Некоторые явили чудесное детское искусство хихиканья.

    Терпение сестры Марии лопнуло.

    — Нет, не можешь!.. Ты куда?

    Потому что Лизель встала из-за парты и медленно, на жестких ногах уже шагала к доске. Она взяла книгу и открыла ее наугад.

    — Ладно, — сказал сестра Мария. — Хочешь сдавать? Начинай.

    — Да, сестра.

    Бросив быстрый взгляд на Руди, Лизель опустила глаза и побежала ими по строчками.

    Когда она снова подняла взгляд, стены растянулись в разные стороны, а потом схлопнулись вместе. Всех учеников смяло прямо на ее глазах, и в лучезарный миг Лизель представила, как читает всю страницу в безупречном и полном беглости торжестве.


    КЛЮЧЕВОЕ СЛОВО

    представила

    — Давай, Лизель!

    Руди нарушил молчание.

    Книжная воришка снова посмотрела вниз, на слова.

    Давай. Теперь Руди произнес это беззвучно. Давай, Лизель.

    Кровь сделалась громче. Строчки поплыли.

    Белая страница внезапно оказалась написанной на чужом наречии, и никакой пользы не было от слез, что вдруг застили глаза. Теперь уже Лизель не видела ни одного слова.

    Да еще солнце. Чтоб оно пропало. Оно вломилось в окно — стекло повсюду — и светило прямо на никчемушную девочку. И кричало ей в лицо:

    — Может, книжку ты и украла, да читать не умеешь!

    Ее осенило. Выход есть.

    Вдох-выдох, вдох-выдох — и она принялась читать, но не по книге, что лежала перед ней. А кусок из «Наставления могильщику». Глава третья: «В случае снега». Лизель выучила ее с Папиного голоса.

    — «В случае снега, — выводила она, — надо позаботиться, чтобы лопата была крепкой. Копать нужно глубоко, лениться нельзя. Нельзя халтурить». — Лизель втянула новый ком воздуха. — «Разумеется, легче было бы подождать, пока не потеплеет, и тогда…»

    На этом и кончилось.

    Книгу вырвали у нее из рук, и было сказано:

    — Лизель — коридор!

    Получая несильную взбучку, Лизель между взмахами секущей монашеской руки слышала, как в классе все смеются. И видела их. Всех этих смятых детей. Скалятся и смеются. Залитые солнцем. Смеялись все, кроме Руди.

    На перемене ее дразнили. Мальчик по имени Людвиг Шмайкль подошел с книгой в руках.

    — Эй, Лизель, — сказал он. — У меня тут одно слово не выходит. Можешь прочесть? — И он рассмеялся — самодовольным смехом десятилетнего. — Dummkopf — тупица!

    Потянулись цепочкой облака, большие и неуклюжие, а другие дети окликали ее, наблюдая, как она заводится.

    — Не слушай их, — посоветовал Руди.

    — Тебе легко говорить. Это не ты тупица.

    Под конец перемены счет подначек достиг девятнадцати. На двадцатой Лизель взорвалась. Это был Шмайкль, вернувшийся за добавкой.

    — Ну чего ты, Лизель! — Он сунул книгу ей под нос. — Помоги, а?

    И Лизель помогла — да еще как.

    Она встала и взяла у него книгу, и — пока он улыбался через плечо другим мальчишкам — швырнула книгу на пол и пнула его изо всех сил куда-то в промежность.

    Да, как вы можете представить, Людвиг Шмайкль, конечно, сложился пополам и, складываясь, еще получил в ухо. А когда упал, на него сели. И когда на него сели, он был отшлепан, оцарапан и изничтожен девочкой, совершенно ослепленной гневом. Кожа у него была такая теплая и мягкая. А ее кулаки и ногти, при том что малы, были так угрожающе тверды.

    — Ты, свинух! — Ее голос тоже обдирал. — Ты засранец. А ну скажи по буквам «засранец»!

    О, какие облака толклись и глупо собирались в небе.

    Огромные жирные облака.

    Темные и пухлые.

    Сталкивались. Извинялись. Текли, пристраивались друг подле друга.

    Дети сбежались, мигом, как… ну, как дети, привлеченные дракой. Солянка из рук и ног, из воплей и выкриков, все гуще окружала схватку. Все смотрели, как Лизель Мемингер задает Людвигу Шмайклю небывалую трепку.

    — Езус, Мария и Йозеф, — взвизгнув, выкрикнула какая-то девочка, — она его убьет!

    Лизель не убила.

    Но вполне могла.

    Вообще-то ее остановило только одно — жалкое дергающееся лицо Томми Мюллера. Все еще затопленная адреналином, Лизель заметила на этом лице улыбку — такую нелепую, что тут же потянула Томми на пол и стала избивать теперь его.

    — Ты чего? — заскулил Томми, и тогда, после третьей или четвертой оплеухи и вытекшей из носа мальчишки струйки крови, Лизель остановилась.

    Стоя на коленях, она заглатывала воздух и слушала доносившиеся снизу стоны. Окинула взглядом вихрь лиц слева и справа и объявила:

    — Я не тупица!

    Никто не возразил.

    И лишь когда все вернулись в класс и сестра Мария заметила состояние Людвига Шмайкля, схватка получила итог. Подозрение пало сначала на Руди, потом на нескольких других мальчиков. Они постоянно заедались со Шмайклем.

    — Руки, — поступил приказ каждому, но ни одной подозрительной пары не обнаружилось. — Вот так раз, — пробормотала сестра Мария. — Не может быть.

    Потому что, разумеется, едва Лизель вышла вперед и показала руки, они все были в Людвиге Шмайкле, уже буро засыхавшем.

    — Коридор, — объявила сестра, во второй раз за день. Точнее, во второй раз за час.

    На сей раз это не был малый коридорный «варчен». И не средний. На сей раз это был всем «варченам» «варчен», прут обжигал раз за разом, так что Лизель целую неделю больно будет сидеть. И ни одного смешка в классе. Скорее, безмолвный страх вслушивания.

    После занятий Лизель возвращалась домой с Руди и остальными детьми Штайнеров. На подходе к Химмель-штрассе чехардой мыслей на девочку накатил пик отчаяния: проваленное чтение из «Наставления могильщику», изничтожение семьи, страшные сны, все унижения дня — и она расплакалась, съежившись в канаве. К этому все и шло.

    Руди стоял рядом, глядя сверху вниз.

    Пошел дождь, славный и обильный.

    Курт Штайнер окликнул их, но ни один не пошевелился. Одна сидела на больном месте, под сыплющимися кусками дождя, Другой стоял рядом, ждал.

    — Ну почему же он умер? — спрашивала Лизель, но Руди ничего не делал; ничего не отвечал.

    Когда Лизель наконец выплакалась и поднялась на ноги, Руди обнял ее одной рукой, как делают закадычные друзья, и они зашагали домой. Никаких просьб о поцелуе. Ничего подобного. Можете полюбить Руди за это, если хотите.

    Только не пинай меня по яйцам.

    Вот что он думал, только не сказал вслух. Прошло почти четыре года, прежде чем он поделился с Лизель этой информацией.

    А сейчас Руди и Лизель под дождем вышли на Химмель-штрассе.

    Он был чокнутым, который выкрасил себя углем и покорял мир.

    Она была книжной воришкой, оставшейся без слов.

    Но поверьте, слова уже были в пути, и когда они прибудут, Лизель возьмет их в руки, как облака, и выжмет досуха, как дождь.

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    «ПОЖАТИЕ ПЛЕЧ»

    с участием:

    девочки, сделанной из тьмы — радости самокруток — уличного обходчика — нескольких мертвых писем — дня рождения гитлера — стопроцентно чистого немецкого пота — врат воровства — и книги огня

    ДЕВОЧКА, СДЕЛАННАЯ ИЗ ТЬМЫ


    НЕМНОГО СТАТИСТИКИ

    Первая украденная книга: 13 января 1939 г.

    Вторая украденная книга: 20 апреля 1940 г.

    Период между названными украденными книгами: 463 дня

    Если бы кто отнесся к этому легкомысленно, он сказал бы, что для продолжения ведь всего-то и понадобилось, что немного огня и немного человеческих воплей. Сказал бы, что Лизель Мемингер этого хватило, чтобы узнать час новой кражи, пусть даже краденая книга дымилась у нее в руках. И даже жгла ребра.

    Однако есть одна сложность:

    Не время быть легкомысленным.

    Не время смотреть краем глаза, оборачиваться или проверять плиту — потому что, когда книжная воришка украла вторую книгу, не только многие предпосылки сошлись в жажде этой кражи, но сам акт воровства спустил пружину грядущих событий. Вторая кража откроет воришке источник дальнейшего книжного воровства. Она вдохновит Ганса Хубермана на план, как можно помочь еврейскому драчуну. И лишний раз покажет мне, что случай всегда ведет к следующему случаю, точно как риск несет в себе новый риск, жизнь — новую жизнь, а смерть — новую смерть.


    Можно сказать, это была судьба.

    Видите ли, кто-то может сказать, что немецкий фашизм получился от антисемитизма, не в меру ретивого вождя и нации озлобленных баранов, но все это ничего бы не дало без любви немцев к одному интересному занятию:

    Жечь.

    Немцы любили что-нибудь жечь. Лавки, синагоги, Рейхстаги, дома, личные вещи, умерщвленных людей и, само собой, книги. Хороший костер из книг всегда был им по душе — а тому, кто неравнодушен к книгам, это давало возможность наложить руки на какие-то издания, которых иначе никак было не заиметь. Среди тех, за кем водилось  такое пристрастие, была, как мы знаем, худенькая девочка по имени Лизель Мемингер. Пусть она ждала 463 дня, но дело того стоило. В конце дня, вместившего в себя много волнений, много очаровательной гадости, одну окровавленную лодыжку и оплеуху от родной руки, Лизель Мемингер заполучила свою вторую историю успеха. «Пожатие плеч». Это была синяя книга с красными письменами, вытисненными на обложке, и еще под заглавием была маленькая картинка — кукушка, тоже красная. Оглядываясь потом в прошлое, Лизель не стыдилась, что украла эту книгу. Наоборот, больше всего на крохотный омут события  в животе походила гордость. И еще жажду украсть ту книгу в ней распаляли гнев и темная ненависть. По сути дела, 20 апреля — в день рождения фюрера, — выхватывая книгу из груды дымящихся углей, Лизель была девочкой, сделанной из тьмы.

    Конечно, возникает вопрос — почему?

    На что ей было гневаться?

    Что произошло в последние четыре или пять месяцев, чтобы выплеснуться такими эмоциями?

    Если коротко, ответ переносится с Химмель-штрассе к фюреру, к недостижимому местонахождению ее настоящей матери и обратно.

    Как и почти любое отчаяние, все началось с видимого благополучия.

    РАДОСТЬ САМОКРУТОК

    К концу 1939 года Лизель довольно неплохо освоилась в Молькинге. Ей еще снился мертвый братик, и она тосковала о матери, но теперь ей было чем утешиться.

    Она любила своего Папу — Ганса Хубермана — и даже приемную мать, при всех ее обзывательствах и словесных нападках. Любила и ненавидела лучшего друга Руди Штайнера, что совершенно нормально. И радовалась тому, что, хоть и опозорилась на уроке, чтение и письмо у нее несомненно улучшаются и скоро она приблизится к чему-то более-менее достойному. Все это давало ей, по крайней мере, какое-никакое удовлетворение и скоро достроится до того, что забрезжит идея Счастья .


    КЛЮЧИ К СЧАСТЬЮ

    1. Дочитанное «Наставление могильщику».

    2. Спасение от гнева сестры Марии.

    3. Две новые книги в подарок на Рождество.

    17 декабря.

    Лизель хорошо запомнила дату, потому что это было ровно за неделю до Рождества.

    Как всегда, еженощное страшное видение прервало сон, и ее вызволил Ганс Хуберман. Его руки легли на мокрую от пота ткань пижамы.

    — Поезд? — спросил он шепотом.

    Лизель подтвердила:

    — Поезд.

    Она заглатывала воздух, пока не успокоилась, а затем они приступили к чтению одиннадцатой главы «Наставления могильщику». В самом начале четвертого они закончили главу, и осталась только последняя — «Уважение к кладбищу». Папа — серебряные глаза припухли от усталости, а лицо облито щетиной — закрыл книгу и стал ждать остатков сна. Но их ему не досталось.

    Не прошло и минуты, как погасили свет, а Лизель заговорила с ним через темноту:

    — Папа?

    В ответ — лишь какой-то звук, горлом.

    — Папа, ты не спишь?

    — Ja.

    Поднялась на локте:

    — Может, дочитаем книжку, а?

    Длинный выдох, скрежет руки по щетине, потом — свет. Папа открыл книгу и начал.

    — «Глава двенадцатая: Уважение к кладбищу».

    Читали до самого утра, обводя и выписывая слова, которых Лизель не понимала, и переворачивали страницы, пока не рассвело. Несколько раз папа чуть не заснул, поддавшись зудящей усталости глаз и никнущей тяжести в голове. Всякий раз Лизель ловила его на этом, но в ней не было ни бескорыстия дать ему уснуть, ни наглости обидеться. Она была девочкой, которой надо взобраться на гору.

    Наконец, когда темнота за окном начала понемногу разламываться, они закончили. Последняя фраза была такая:

    От лица Баварской ассоциации кладбищ выражаем надежду, что развлекли вас и просветили в том, что касается работы, техники безопасности и обязанностей могильщицкого дела.

    Желаем вам всяческих успехов в вашей карьере в похоронном искусстве и надеемся, что наша книга вам в чем-то поможет.

    Книга захлопнулась, и они искоса переглянулись. Заговорил Папа:

    — Осилили, а?

    Лизель, до плеч замотавшись в одеяло, взяв книгу в руку, разглядывала черную обложку с серебряным тиснением. Она кивнула — с пересохшим ртом и по-утреннему голодная. Одно из тех мгновений абсолютной усталости и преодоления не только урочной работы, но и ночи, что преграждала путь.

    Папа потянулся, сжав кулаки и до скрежета зажмурив глаза, а утро не посмело оказаться хмурым. Папа и Лизель встали и отправились на кухню — и сквозь туман и замерзшее окно увидели розовые полосы света на снежных берегах крыш Химмель-штрассе.

    — Смотри, какие краски, — сказал Папа. Трудно не проникнуться к человеку, который не только замечает краски, но и говорит ими.

    Лизель еще держала книгу в руках. Она стиснула ее крепче, когда снег окрасился в оранжевый. На одной из крыш Лизель увидела мальчишку — он сидел и смотрел на небо.

    — Его зовут Вернер, — заметила она. Слова выскочили сами, невольно.

    Папа сказал:

    — Да.

    Проверок по чтению школе пока больше не было, но Лизель, постепенно набираясь уверенности, однажды утром перед уроком подобрала чей-то забытый учебник — испробовать, удастся ли почитать в нем без запинки. Она сумела прочесть там все слова, но все равно еле плелась в сравнении с любым из одноклассников. Уметь почти, поняла она, гораздо легче, чем уметь на самом деле. Но не все сразу.

    Однажды в школе Лизель так и подмывало стащить книжку с классной полки, но, сказать по совести, предвидение нового «варчена» в коридоре от рук сестры Марии все-таки отпугнуло ее. И вдобавок у Лизель не было настоящей охоты брать книги из школы. Скорее всего, причиной неохоты был тот сокрушительный ноябрьский провал, но тут Лизель не знала точно. Только знала, что охоты нет.

    В классе она не разговаривала.

    Она даже взглянуть боялась не туда.

    Установилась зима, и Лизель больше не попадалась сестре Марии под горячую руку — предпочитала наблюдать, как в коридор выводят других, и те получают заслуженную награду. Звуки борений очередного ученика в коридоре не особо веселили, но то, что там кто-то другой , если не утешало, то, по крайней мере, приносило облегчение.

    Когда школа ненадолго остановилась на Weihnachten ,[6] Лизель даже сподобилась на «с Рождеством» для сестры Марии, прежде чем отправиться по своим делам. Понимая, что Хуберманы, в сущности, нищие, и, едва успевают завестись какие-то деньги, как уже надо платить долги и квартплату, Лизель не ждала никакого подарка. Разве что еда будет повкуснее. К ее удивлению, в сочельник, вернувшись из церкви, где они сидели с папой и мамой, Гансом-младшим и Труди, Лизель нашла под елкой что-то завернутое в газету.

    — От Святого Никлауса, — сказал Папа, но Лизель было не провести. Она обняла обоих приемных родителей, не успел снег растаять у нее на плечах.

    Размотав бумагу, Лизель вынула две небольшие книжки. Первую, «Пес по имени Фауст», написал человек по имени Маттеус Оттлеберг. Эту книгу Лизель прочтет в общем и целом тринадцать раз. В сочельник, сидя за кухонным столом, она прочла первые двадцать страниц, пока Папа и Ганс-младший спорили о чем-то ей непонятном. Под названием «политика».

    Потом они с Папой продолжили чтение в постели, соблюдая традицию обводить слова, которых Лизель не знала, и выписывать их. В «Псе Фаусте» были и картинки — чудные завитки, и уши, и смешные портреты немецкой овчарки, страдавшей неприличной слюнявостью и умевшей разговаривать.

    Вторая книжка называлась «На маяке», и ее написала женщина, Ингрид Риппинштайн. Эта вторая книга была подлиннее, так что Лизель прочтет ее только девять раз и после столь плодотворных стараний немного улучшит навыки чтения.

    Прошло несколько дней после Рождества, когда Лизель спросила об этих книгах. Все сидели на кухне, ели. Глядя, как в Мамин рот ложка за ложкой отправляется гороховый суп, Лизель решила перенести внимание на Папу.

    — Я хочу о кое-чем спросить.

    Сначала молчание.

    — Ну?

    Это была Мама — рот еще наполовину занят супом.

    — Хочу спросить, откуда вы взяли денег мне на книги.

    В Папину ложку скользнула короткая усмешка.

    — Правда интересно?

    — Конечно.

    Из кармана Папа добыл то, что осталось от его табачного пайка и стал сворачивать самокрутку, чего Лизель уже не могла вытерпеть.

    — Вы мне скажете или нет?

    Папа рассмеялся:

    — Но я же и рассказываю  тебе, дитё. — Он управился с производством самокрутки, выкатил ее на стол и принялся за новую. — Вот так вот.

    Тут и Мама с лязгом доела суп, подавила картонную отрыжку и ответила за Папу.

    — Этот свинух, — сказала она. — Знаешь, что он сделал? Накрутил весь свой вшивый табак, пошел на ярмарку, когда она была в городе, и сменял у какого-то цыгана.

    — Восемь самокруток книжка. — Папа торжествующе сунул одну в рот. Прикурил и глотнул дыму. — Хвала господу за самокрутки, а, Мама?

    Та лишь отвесила ему один из фирменных взглядов отвращения, сопроводив его самой обычной пайкой своего словаря:

    — Свинух!

    Лизель по обыкновению перемигнулась с Папой и доела суп. Как всегда, одна из книг лежала рядом с ней. Девочка не могла не признать, что получила на свой вопрос более чем удовлетворительный ответ. Немного найдется людей, которые могли бы похвастать, что за их образование заплачено самокрутками.

    Мама, со своей стороны, сказала, что Ганс Хуберман, будь в нем хоть капля смысла, часть табака обменял бы на новое платье, которое ей до зарезу нужно, или на приличные туфли.

    — Куда там… — Мама выплеснула слова в раковину. — Как до меня доходит, ты лучше скуришь весь паек, нет? Да еще и соседский в придачу.

    Однако через несколько вечеров Ганс Хуберман вернулся домой с коробкой яиц.

    — Прости, Мама. — Он поставил коробку на стол. — Туфли у них все вышли.

    Мама не стала жаловаться.

    Она даже тихонько напевала, пока жарила те яйца едва ли не до обугливания. Казалось, самокрутки приносят немало радости, и в хозяйстве Хуберманов настали счастливые дни.

    Закончились они через несколько недель.

    ГОРОДСКОЙ ОБХОДЧИК

    Со стиркой дело стало паршиво — и чем дальше, тем хуже.

    Когда Лизель пошла с Розой Хуберман через Молькинг с бельем, один из клиентов, Эрнст Фогель, сообщил им, что больше не может отдавать вещи в стирку и глажку.

    — Такое время, — извинился он. — Что тут скажешь? А будет еще труднее. Война, надо держаться. — Он посмотрел на девочку. — Вам, конечно, платят пособие на эту малютку, да?

    Мама, к ужасу Лизель, будто онемела.

    Рядом — пустой мешок.

    Идем, Лизель.

    Это не сказано было. Это было дернуто — жесткой рукой.

    Фогель окликнул их с крыльца. Роста он был, наверное, под метр семьдесят, и сальные космы безжизненно свисали ему на лоб.

    — Извините меня, фрау Хуберман!

    Лизель махнула ему.

    Он махнул в ответ.

    Мама вспыхнула.

    — Не маши этому засранцу, — сказала она. — Давай, шевелись.

    Тем вечером, моя Лизель в ванне, Мама особенно крепко скребла ее и все время бормотала про «этого свинуха Фогеля» и каждые две минуты изображала его.

    — «Вам должны платить пособие на эту девочку…»  — Растирая, она бранила голую грудь Лизель. — Столько  ты не стоишь, свинюха. На тебе не разбогатеешь, так-то!

    Лизель сидела и впитывала.

    С этого знаменательного случая прошло не больше недели, когда Роза вызвала девочку на кухню.

    — Так, Лизель. — Посадила ее к столу. — Раз уж ты по полдня болтаешься на улице, футбол пинаешь, можешь и делом там заняться. Для разнообразия.

    Лизель уставилась только на свои руки.

    — Что такое, Мама?

    — Будешь теперь собирать и разносить стирку вместо меня. Этим богатеям не так легко будет нам отказать, если перед ними будешь стоять ты одна. А если спросят, где я, отвечай, что болею. И будь грустной, когда отвечаешь. Ты тощая, бледная, они тебя пожалеют.

    — Герр Фогель меня не пожалел.

    — Ну… — Мамино смятение было очевидно. — А другие могут . И нечего спорить.

    — Да, Мама.

    Секунду-другую казалось, что ее приемная мать сейчас приободрит Лизель, потреплет по плечу.

    Вот и умничка, Лизель. Умничка. Хлоп, хлоп, хлоп.

    Ничего подобного она не сделала.

    Вместо этого Роза Хуберман встала, выбрала деревянную ложку и поднесла к носу Лизель. По ее убеждению, это было необходимо.

    — Когда пойдешь, заходи с мешком в каждый дом и потом неси его сразу домой, вместе  с деньгами, пусть их там всего ничего. Никаких заходов к Папе, если он вдруг в кои-то веки работает. Никаких лазаний в грязи с этим мелким свинухом Руди Штайнером. Сразу. Домой.

    — Да, Мама.

    — И когда возьмешь мешок, держи его как следует . Не размахивать, не мять и не закидывать на плечо.

    — Да, Мама!

    — «Да, Мама».  — Роза Хуберман была выдающимся имитатором — и ревностным в придачу. — Смотри мне, свинюха. Я узнаю, если будешь размахивать, не сомневайся.

    — Да, Мама!

    Два эти слова часто оказывались лучшим способом спастись, а другой способ — делать, что говорят, и с того дня Лизель стала обходить улицы Молькинга с бедного конца на богатый, собирая и разнося белье. Поначалу труд был одинокий, хотя Лизель ни разу не пожаловалась. В конце концов, когда Лизель в самый первый раз вышла с бельем в город, она, едва свернув на Мюнхен-штрассе, оглянулась по сторонам и как следует — описав полный круг — взмахнула мешком, а потом проверила, как там содержимое. По счастью, никаких складок. Никаких морщин. И тогда — улыбка и обещание больше никогда не размахивать.

    В общем, Лизель нравилось. Доли от платы ей не доставалось, но — не торчать дома и ходить по улицам без Мамы само по себе уже блаженство. Без тычков пальцем и проклятий. И люди не пялятся, когда Мама ругает за то, что неправильно несешь белье. Сплошная безмятежность.

    И еще Лизель стали нравиться люди:

    Пфаффельхурферы — как они осматривают вещи и говорят: «Ja, ja, sehr gut, sehr gut!» Лизель представляла, что они все делают по два раза.

    Кроткая Хелена Шмидт — как она подает деньги ревматически скрюченной рукой.

    Вайнгартнеры, чья вислоусая кошка все время выходит с ними к дверям. Маленький Геббельс — так они ее звали, по имени первого помощника Гитлера.

    И фрау Герман, жена бургомистра, — как она стоит пушистоволосая и дрожащая в огромном, холодом веющем дверном проеме. Всегда безмолвная. Всегда одна. Ни слова, ни разу.

    Иногда с ней ходил Руди.

    — Сколько у тебя тут денег? — спросил он однажды ближе к вечеру. Уже почти стемнело, и они выходили на Химмель-штрассе, мимо лавки. — Ты же слыхала про фрау Диллер, да ведь? Говорят, у нее есть тайник с леденцами, и за нужную цену…

    — И думать не смей! — Лизель, как всегда, крепко сжимала деньги в кулаке. — Тебе-то не страшно — не тебе перед моей Мамой отчитываться.

    Руди пожал плечами:

    — Попытка не пытка!

    В середине января на уроках в школе проходили составление писем. После обучения основам каждый ученик должен был написать два письма — одно другу и одно — кому-нибудь из параллельного класса.

    Письмо Руди к Лизель было написано так:

    Дорогая свинюха,

    ты по-прежнему такая же никудышная на футбольном поле, какая была, когда мы играли прошлый раз? Надеюсь, что да. Значит, я опять тебя обгоню, как Джесси Оуэнз на Олимпиаде…

    Когда сестра Мария увидела эта, она задала Руди вопрос — очень дружелюбно.


    ПРЕДЛОЖЕНИЕ СЕСТРЫ МАРИИ

    «Не желаете ли посетить коридор, герр Штайнер?»

    Нечего и говорить, что Руди ответил отрицательно, письмо порвали, и он начал новое. На этот раз оно было адресовано кому-то по имени Лизель, и автор интересовался, есть ли у Лизель хобби, и какое.

    Дома, составляя письмо, заданное на дом, Лизель решила, что писать Руди или еще какому-нибудь свинуху было бы, конечно, смешно. Какой смысл? Сидя над письмом в подвале, она заговорила с Папой, который в очередной раз перекрашивал стену.

    Папа обернулся вместе с облаком паров краски:

    — Was wuistz? — Это была самая грубая форма немецкого, на какой только можно разговаривать, но сказано это было с видом полнейшего довольства. — Ну, чего?

    — Я смогу написать письмо маме?

    Молчание.

    — Зачем тебе понадобилось писать ей письмо? Тебе и так приходится терпеть ее каждый день. — Папа усмехнулся лукаво — дал «шмунцеля».[7] — Тебе этого мало?

    — Не этой маме. — Лизель сглотнула.

    — А. — Папа отвернулся к стене и продолжил красить. — Ну, наверное. Можно отослать его, как там ее — даме, которая привезла тебя сюда и потом приезжала несколько раз — из конторы по опеке.

    — Фрау Генрих.

    — Ну да. Отправь ей. Может, она сможет переслать его твоей маме.

    Даже в тот момент прозвучало неубедительно — как будто он что-то недоговаривал. Во время коротких визитов фрау Генрих о матери Лизель не проронила ни слова.

    Не спросив Папу, что здесь не так, Лизель тут же принялась писать, решив не отзываться на дурное предчувствие, которое тут же в ней зашевелилось. Чтобы довести письмо до ума, потребовалось три часа и шесть черновиков: чтобы рассказать маме все о Молькинге, о Папе и его аккордеоне, о странных, но честных повадках Руди Штайнера и о подвигах Розы Хуберман. Еще Лизель писала, как она гордится тем, что теперь умеет читать и немного писать. На следующий день она опустила письмо в ящик у фрау Диллер, наклеив марку, добытую из кухонного стола. И стала ждать.

    В тот вечер, сидя над письмом, Лизель подслушала разговор между Гансом и Розой.

    — Чего это она взялась писать матери? — говорила Мама.

    Голос у нее был на удивление спокойный и заботливый. Как вы можете понять, Лизель это немало встревожило. Ей больше понравилось бы, если бы приемные родители спорили. Когда взрослые шепчутся, это как-то не добавляет спокойствия.

    — Она спросила, — отвечал Папа, — не мог же я сказать нет. Верно?

    — Езус, Мария и Йозеф! — Снова шепот. — Ей надо забыть ее, и все. Кто знает, где она теперь? Кто знает, что они с ней сделали?

    В кровати Лизель крепко обхватила себя руками. Собрала себя в комок.

    Она думала о матери и повторяла Мамины вопросы.

    Где она?

    Что с ней сделали?

    И кто, наконец, на самом деле, эти они? 

    МЕРТВЫЕ ПИСЬМА

    Перенесемся вперед — сентябрь 1943-го, подвал Хуберманов.

    Четырнадцатилетняя девочка пишет в маленькой книжке с темной обложкой. Девочка худенькая, но она сильная и немало повидала. Папа сидит с аккордеоном у ног.

    Он говорит:

    — А знаешь, Лизель? Я почти написал тебе ответ и подписался «мама». — Папа чешет ногу там, где раньше был гипс. — Но все-таки не смог. Не смог себя заставить.

    Несколько раз за остаток января и целый февраль 1940 года, когда Лизель проверяла почтовый ящик, нет ли ответа на ее письмо, сердце ее приемного отца явственно обливалось кровью.

    — Жаль! — говорил он ей. — Сегодня нету, а?

    Это позже Лизель поняла, что вся затея была бессмысленна. Если б мама могла, она бы давно связалась с людьми из опеки, или с самой Лизель, или с Хуберманами. Но ничего этого не случилось.

    Обида стала еще горше, когда в середине февраля Лизель получила письмо от одних глажечных клиентов — Пфаффельхурферов с Хайде-штрассе. Эти двое с великой долговязостью стояли в дверях, меланхолично оглядывая Лизель.

    — Твоей маме, — сказал мужчина, протягивая конверт. — Передай, что нам жаль. Передай, что нам жаль.

    В доме Хуберманов то был не лучший вечер.

    Даже когда Лизель скрылась в подвале сочинять пятое письмо матери (все, кроме первого, еще предстоит отослать), ей были слышны ругательства Розы: она распространялась насчет этих засранцев Пфаффельхурферов и этой вшивоты Эрнста Фогеля.

    — Feuer soll'n's brunzen für einen Monat! — было слышно ей. Перевод: «Чтоб они все месяц огнем мочились!»

    Лизель писáла.

    Когда наступил день ее рождения, подарков не было. Подарков не было, потому что не было денег, и в тот момент у Папы закончился табак.

    — Я тебе говорила. — Мама ткнула в него пальцем. — Я говорила не дарить обе книги на Рождество. Так нет ведь. Разве ты послушал? Разумеется , нет!

    — Знаю, знаю! — Он спокойно повернулся к Лизель. — Прости, Лизель. Сейчас мы не можем себе позволить.

    Лизель не огорчилась. Не захныкала и не застонала, не затопала ногами. Она лишь проглотила разочарование и решилась на просчитанный риск — подарок самой себе. Она соберет все накопившиеся письма к матери, засунет в один конверт и возьмет самую капельку бельевых денег на отправку. Потом, конечно, она получит «варчен», вероятнее всего — на кухне, но не проронит ни звука.

    Через три дня замысел дал плоды.

    — Здесь не все! — Мама сочла деньги в четвертый раз, а Лизель стояла рядом, у плиты. Плита была теплая, и оттого кровь у Лизель варилась быстрее. — Что случилось, Лизель?

    Она соврала:

    — Наверное, они дали меньше, чем обычно.

    — А ты пересчитывала?

    Она сдалась:

    — Я их потратила, Мама.

    Роза подошла ближе. Нехороший знак. Она оказалась совсем рядом с деревянными ложками.

    — Ты — что?

    Не успела Лизель и слова сказать, как деревянная ложка опустилась на ее тело, словно пята Бога. Красные отпечатки, будто следы ног, и они жгут. С полу, когда все закончилось, девочка наконец подняла взгляд и все объяснила.

    Биение пульса и желтые сполохи, все вместе. Лизель поморгала.

    — Я отправила письма.

    В следующий миг на нее нашло: запыленность пола, ощущение, будто одежда, скорее, рядом с ней, а не на ней, и внезапное понимание того, что все было напрасно — ответ от матери не придет никогда, и они больше никогда не увидятся. Истинность этого стала ее вторым «варченом». Боль обожгла Лизель и не отпускала долгие минуты.

    Роза наверху будто расплылась, но скоро прояснилась вновь — картонное лицо замаячило ближе. Обескураженная, стояла она там во всей своей пухлоте, держа деревянную ложку у бедра, как дубину. Роза наклонилась и дала небольшую течь.

    — Прости, Лизель.

    Лизель довольно знала Розу и поняла, что это не за выволочку.

    Красные отпечатки разбухали пятнами на ее коже, а она все лежала — в пыли, в грязи, в слепом свете. Дыхание успокоилось, и по лицу проползла одинокая желтая слеза. Лизель чувствовала телом пол. Рукой, коленом. Локтем. Щекой. Икрой.

    Пол был холодный, особенно под щекой, но двинуться она не могла.

    Ей больше никогда не увидеть мать.

    Около часа она пластом лежала под кухонным столом, пока не вернулся Папа и не заиграл на аккордеоне. Только тогда Лизель села и начала приходить в себя.

    Когда Лизель стала писать о том вечере, у нее не было никакой злости на Розу Хуберман — да и на мать, к слову, тоже. Для нее они были просто жертвы обстоятельств. Только одна мысль повторялась все время — желтая слеза. Будь там темно, думала Лизель, слеза была бы черная.

    — Но и было  темно, — говорила она себе.

    И сколько бы раз ни старалась она представить ту сцену при желтом свете, который, насколько ей было известно, там горел, ей приходилось постараться, чтобы все увидеть. Ее отдубасили в темноте, и там она лежала, на холодном, темном кухонном полу. Даже Папина музыка была цвета тьмы.

    Даже Папина музыка.

    Странность в том, что Лизель эта мысль не расстраивала, а, скорее, как-то неявно утешала.

    Тьма, свет.

    Какая разница?

    Страшные сны укрепились и там, и там, лишь только книжная воришка начала понимать, как все обстоит и как теперь будет всегда. И если другого не оставалось, она хотя бы могла подготовиться. И может, потому на день рождения фюрера, когда ответ на вопрос о бедствиях матери полностью обнажился, Лизель сумела ответить, несмотря на все смятение и гнев.

    Лизель Мемингер созрела.

    С днем рождения, герр Гитлер.

    Живите сто лет.

    ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ГИТЛЕРА, 1940 г.

    Вопреки всей безнадежности Лизель каждый день проверяла почтовый ящик — весь март с заходом далеко в апрель. Все это несмотря на испрошенный Гансом визит фрау Генрих из государственной опеки, которая объяснила Хуберманам, что ее учреждение полностью утратило связь с Паулой Мемингер. А девочка все равно упрямилась и, как вы можете представить, день за днем, проверяя почту, не находила ничего.

    Молькинг, как и всю остальную Германию, захватила подготовка ко дню рождения фюрера. В том году при сложившемся положении на фронтах и всех победах Гитлера местные партийные активисты хотели, чтобы празднование вышло особенно достойным. Будет парад. Марши. Музыка. Песни. Будет костер.

    Пока Лизель обходила улицы Молькинга, доставляя и собирая стирку-глажку, национал-социалисты копили топливо. Пару раз Лизель своими глазами видела, как мужчины и женщины стучали в двери и спрашивали, нету ли чего такого, с чем, хозяину кажется, нужно покончить или что нужно уничтожить. В «Молькингском Экспрессе» у Папы было написано, что на городской площади состоится праздничный костер, туда придут все местные отряды Гитлерюгенда. Костер ознаменует не только день рождения фюрера, но и победу над его врагами и освобождение от уз, которые удерживали Германию со времен окончания Первой мировой.


    «Любые материалы с тех времен, — советовали в статье, — плакаты, книги, флаги, газеты — и любую найденную вражескую пропаганду нужно сразу нести в местный штаб НСДАП на Мюнхен-штрассе».

    Даже Шиллер-штрассе, улицу желтых звезд, которая еще ждала перестройки, обшарили еще раз напоследок, выискивая что-нибудь, хоть что-то, дабы сжечь во имя и во славу фюрера. Не вызвало бы удивления, даже если бы кое-кто из партийных поехал и где-нибудь отпечатал тысячу-другую книжек или плакатов морально-разлагающего содержания, только ради того чтобы их предать огню.

    Все было готово для великолепного 20 апреля. Это будет день сожжений и радостных воплей.

    И книжного воровства.

    В доме Хуберманов в то утро все снова шло как обычно.

    — Этот свинух опять смотрит в окно, — ругалась Роза Хуберман. — Каждый  божий день, — не замолкала она. — Ну что ты там теперь высматриваешь?

    — О-о, — простонал Папа с восторгом. На спину ему сверху окна свисал флаг. — Надо и тебе взглянуть на эту даму. — Он оглянулся через плечо и ухмыльнулся Лизель. — Прямо хоть выскочить и бежать за ней. Ты ей в подметки не годишься, Мама.

    — Schwein! — Мама погрозила Папе деревянной ложкой. — Вот свинья!

    А тот продолжал смотреть в окно на несуществующую даму и очень даже существующий коридор из германских флагов.

    В тот день каждое окно на улицах Молькинга украсилось во славу фюрера. В некоторых местах, вроде лавки фрау Диллер, окна были рьяно вымыты, флаги новехоньки, а свастика смотрелась как брильянт на красно-белом одеяле. В других флаги свисали с подоконников, как сохнущее белье. Но все же были.

    С утра случился небольшой переполох. Хуберманы не могли найти свой флаг.

    — За нами придут, — заверила Мама мужа. — Нас заберут. — Кто? Они. — Надо найти!

    Уже казалось, что Папе придется пойти в подвал и нарисовать флаг на холстине. К счастью, флаг все-таки нашелся, похороненный в шкафу за аккордеоном.

    — Этот адский аккордеон, загораживал мне всю видимость! — Мама крутанулась на пятках. — Лизель!

    Девочке доверили честь приколоть флаг к оконной раме.

    Ближе к полудню приехали Ганс-младший и Труди — на домашний обед, как они это делали на Рождество и Пасху. По-моему, теперь подходящий момент представить их пообстоятельнее:

    У Ганса-младшего были отцовские глаза и рост. Вот только серебро в его глазах было не теплое, как у Папы, — там уже профюрерили. Еще у него было побольше мяса на костях, колючие светлые волосы и кожа, как белесая краска.

    Труди, или Трудель, как ее часто называли, была лишь на пару-другую сантиметров выше Мамы. Ей досталась плачевная утиная походка Розы Хуберман, но в остальном она была заметно тоньше. Живя прислугой в богатой части Мюнхена, она, скорее всего, уставала от детей, но всегда умела найти хотя бы несколько улыбчивых слов для Лизель. У нее были мягкие губы. Тихий голос.

    Ганс и Труди приехали вместе на мюнхенском поезде, и совсем скоро ожили старые трения.


    КОРОТКАЯ ИСТОРИЯ О ПРОТИВОСТОЯНИИ ГАНСА ХУБЕРМАНА С СЫНОМ

    Молодой человек был фашист; его отец — не был.

    В глазах Ганса-младшего отец был частью прежней дряхлой Германии — той, которая любому дает себя в пресловутый оборот, пока ее собственный народ страдает.

    Он рос, зная, что отца называют «Der Juden Maler» — еврейский маляр — за то, что красит дома евреям.

    Потом произошел один случай, который я скоро опишу вам полностью, — день, когда Ганс-старший все просвистел уже на самом пороге вступления в Партию.

    Всякому ясно, что ни к чему закрашивать грязные слова, написанные на фасадах еврейских лавок. Такое поведение вредит Германии и вредит самому отступнику.

    — Ну так что, тебя еще не приняли? — Ганс-младший начал с того, на чем они остановились в Рождество.

    — Куда?

    — Ну догадайся — в Партию!

    — Нет, думаю, про меня забыли.

    — Ну а ты обращался хоть раз с тех пор? Нельзя же вот так сидеть и ждать, пока тебя не догонит новый мир. Надо пойти и самому стать его частью — невзирая на прошлые ошибки.

    Папа поднял глаза:

    — Ошибки? В жизни я много ошибался, но уж не тем, что не вступил в фашистскую партию. Мое заявление у них — ты знаешь, — но я не пойду снова проситься. Я просто…

    Тут-то и пришел большой озноб.

    Он влетел в окно, гарцуя на сквозняке. Может, то было дуновение Третьего Рейха, набирающее все большую силу. А может, просто все та же Европа, ее дыхание. То или другое, но оно овеяло старшего и младшего Хуберманов в тот миг, когда их металлические глаза столкнулись, как оловянные кастрюли.

    — Тебе всегда было плевать на страну! — сказал Ганс-младший. — Тебе она безразлична.

    Папины глаза стало разъедать. Ганса-младшего это не остановило. Чего-то ради он посмотрел на девочку. Торчком расставив на столе три свои книжки, будто для разговора, Лизель беззвучно шевелила губами, читая в одной.

    — И что за дрянь читает девчонка? Ей нужно читать «Майн кампф».

    Лизель подняла глаза.

    — Не беспокойся, Лизель, — сказал Папа. — Читай, читай. Он не понимает, что говорит.

    Но Ганс-младший не сдавался. Он подступил ближе и сказал:

    — Или ты с фюрером, или против него — и я вижу, что ты против. С самого начала был. — Лизель следила за лицом Ганса-младшего, не отрывая глаз от его тощих губ и твердокаменного ряда нижних зубов. — Жалок человек, который может стоять в сторонке, сложа руки, когда вся нация выбрасывает мусор и идет к величию.

    Труди и Мама сидели молча и напуганно, Лизель — тоже. Пахло гороховым супом, что-то горело, и согласия не было.

    Все ждали следующих слов.

    Их произнес сын. Всего два.

    — Ты — трус. — Он опрокинул их Папе в лицо и немедленно вышел вон из кухни, из дома.

    Вопреки всей бесполезности, Папа вышел на порог и закричал вслед сыну:

    — Трус? Я  трус?!

    Он бросился к калитке и, словно умоляя, побежал за сыном. Роза метнулась к окну, сорвала флаг и распахнула створки. Мама, Труди и Лизель столпились у окна и смотрели, как отец нагнал сына и схватил за руку, умоляя остановиться. Слышно ничего не было, но движения вырывавшегося Ганса-младшего кричали довольно громко. А фигура Папы, когда он глядел вслед Гансу, просто ревела им с улицы.

    — Ганси! — позвала наконец Мама. И Труди, и Лизель поежились от ее голоса. — Вернись!

    Мальчик ушел.

    Да, мальчик ушел, и я был бы рад сообщить вам, что у молодого Ганса Хубермана все сложилось хорошо, но это не так.

    Испарившись в тот день во имя фюрера с Химмель-штрассе, он помчался сквозь события другой истории, и каждый шаг неминуемо приближал его к России.

    К Сталинграду.


    НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ О СТАЛИНГРАДЕ

    1. В 1942-м и в начале 1943-го небо в этом городе каждое утро выцветало до белой простыни.

    2. Весь день напролет, пока я переносил по небу души, простыню забрызгивало кровью, пока она не пропитывалась насквозь и не провисала до земли.

    3. Вечером ее выжимали и вновь отбеливали к следующему рассвету.

    4. И все это, пока бои шли только днем.

    Когда сын скрылся из виду, Ганс Хуберман постоял еще несколько секунд. Улица казалась такой большой.

    Когда Папа вновь появился на кухне, Мама уперлась в него пристальным взглядом, но они не обменялись ни словом. Она ничем не упрекнула его, что было, как вы понимаете, весьма необычно. Может, решила, что Папа и так страдает, получив ярлык труса от единственного сына.

    Когда все поели, Папа еще посидел молча за столом. Был ли он в самом деле трусом, о чем столь грубо объявил его сын? Разумеется, на Первой мировой Ганс им себя считал. И трусости приписывал то, что остался в живых. Но полно, разве признаться в том, что боишься, — это трусость? Радоваться тому, что жив — трусость?

    Его мысли чертили зигзаги по столешнице, в которую он глядел.

    — Папа? — позвала Лизель, но тот даже не взглянул. — О чем он говорил? Что он имел в виду, когда…

    — Ни о чем, — ответил Папа. Он говорил, тихо и спокойно, столу. — Ничего. Не думай про него, Лизель. — Прошла, наверное, целая минута, прежде чем он снова открыл рот. — Тебе не пора собираться? — Теперь уже он смотрел на Лизель. — Разве тебе не надо на костер?

    — Да, Папа.

    Книжная воришка пошла и переоделась в свою форму Гитлерюгенда, и спустя полчаса они вышли и зашагали к отделению БДМ. Оттуда детей поотрядно отведут на городскую площадь.

    Прозвучат речи.

    Загорится костер.

    Будет украдена книга.

    СТОПРОЦЕНТНО ЧИСТЫЙ НЕМЕЦКИЙ ПОТ

    Люди стояли вдоль улиц, пока юность Германии маршировала к ратуше и городской площади. Не раз и не два Лизель забывала и о матери, и обо всех других бедах, которые на то время пребывали в ее владении. У нее что-то разбухало в груди, когда люди на улицах принимались хлопать. Некоторые дети махали родителям, но быстренько — им дали четкое указание шагать вперед и не смотреть и не махать  зрителям.

    Когда на площадь вышел отряд Руди и получил команду остановиться, возникла накладочка. Томми Мюллер. Остальной отряд встал, и Томми с ходу врезался в переднего мальчика.

    — Dummkopf! — прошипел передний мальчик, прежде чем обернуться.

    — Прости, — сказал Томми, умоляюще воздев руки. Лицо у него задергалось целиком. — Я не услышал!

    Всего лишь небольшая заминка, но еще и прелюдия грядущих неприятностей. Для Томми. Для Руди.

    Когда марш закончился, всем отрядам Гитлерюгенда позволили разойтись. Иначе будет почти невозможно сдержать детей в строю, когда костер, будоража, разгорится у них в глазах. Сообща все прокричали единогласный «хайль Гитлер» и получили свободу бродить. Лизель высматривала Руди, но лишь толпа детей рассыпалась, девочка потерялась в мешанине форменных одежек и звенящих выкриков. Дети окликали друг друга со всех сторон.

    К половине пятого воздух заметно остыл.

    Люди шутили, что неплохо бы погреться.

    — Все равно этот хлам ни на что больше не сгодится.

    Хлам свозили в кучу на тачках. Сваливали в середине городской площади и поливали чем-то сладким. Книги, бумага и другие вещи соскальзывали или обваливались с кучи, их тут же закидывали обратно. С расстояния куча походила на что-то вулканическое. Или причудливое и нездешнее, непостижимым образом приземлившееся на середине площади, — такое, что нужно прихлопнуть, и поскорее.

    Вылитый на кучу запах наваливался на толпу, которую держали на порядочном расстоянии. Там было здорово за тысячу душ: на мостовой, на ступенях ратуши, на крышах домов, окружающих площадь.

    Когда Лизель стала протискиваться вперед, послышался какой-то треск, и она решила, что костер уже занялся. Но нет. Звук был от оживленной толпы, бурлящей, взбудораженной.

    Начали без меня!

    И хотя какой-то внутренний голос шептал ей, что это преступление — в конце концов, три книги были у нее самой большой драгоценностью, — ей обязательно хотелось увидеть, как загорится куча. Она не могла удержаться. По-моему, людям нравится немного полюбоваться разрушением. Песочные замки, карточные домики — с этого и начинают. Великое умение человека — его способность к росту.

    Боязнь не увидеть главного схлынула, когда Лизель нашла брешь в телах и сквозь нее увидела холм греха, все еще нетронутый. Его тыкали, поливали и даже плевали на него. Он показался Лизель никому не нужным ребенком, брошенным и растерянным, бессильным изменить свою участь. Никому он не нравится. Взгляд в землю. Руки в карманах. Навеки. Аминь.

    Части и крошки продолжали осыпаться к подножию, а Лизель выискивала Руди. Где же этот свинух?

    Небо, когда Лизель посмотрела вверх, ежилось.

    Фашистские флаги и форменные рубашки возносились по всему горизонту и кромсали обзор всякий раз, когда Лизель пробовала заглянуть через голову какого-нибудь ребенка пониже. Все было тщетно. Толпа как она есть. Ее было не раскачать, сквозь нее не протиснуться, ее не убедить. Каждый с толпой дышал и пел ее песни. И ждал ее костра.

    С помоста какой-то человек потребовал тишины. На нем была коричневая форма с иголочки. От нее, можно сказать, еще не отняли утюг. Началась тишина.

    Его первые слова:

    — Хайль Гитлер!

    Его первое действие: салют фюреру.

    — Сегодня прекрасный день, — продолжил оратор. — Это не только день рождения нашего великого вождя, но мы снова дали отпор врагам. Мы не дали им проникнуть в наши умы…

    Лизель все пыталась протиснуться вперед.

    — Мы положили конец заразе, которая распространялась по Германии двадцать последних лет, если не дольше!

    Теперь он исполнял то, что называлось Schreierei  — виртуозную демонстрацию страстных выкриков, — призывая слушателей быть бдительными, быть зоркими, замечать и пресекать злодейские козни, цель которых — подло заразить прекрасную родину.

    — Безнравственные! Kommunisten! — Опять это слово. То старое слово. Сумрачные комнаты. Пиджачные люди. — Die Juden! Евреи!


    Лизель сдалась на середине речи. Как только слово «коммунист» зацепило ее, продолжение фашистской декламации потекло мимо, по бокам, теряясь где-то в обступавших Лизель немецких ногах. Водопады слов. Девочка, барахтающаяся в потоке. Лизель снова задумалась. Kommunisten.

    До сих пор на занятиях в БДМ им говорили, что немцы — это высшая раса, но никаких других конкретно не упоминали. Конечно, все знали о евреях, поскольку те были главным преступником  в смысле разрушения германского идеала. Однако ни разу до сего дня не упоминались коммунисты, несмотря на то, что люди с такими политическими взглядами тоже подлежали наказанию.

    Ей надо выбраться.

    Впереди Лизель абсолютно неподвижно сидела на плечах голова с расчесанными на пробор светлыми волосами и двумя хвостиками. Уставившись на нее, Лизель снова бродила по тем сумрачным комнатам своего прошлого, и ее мать отвечала на вопросы, сделанные из одного слова.

    Лизель видела все это так ясно.

    Изголодавшаяся мать, пропавший без вести отец. Kommunisten.

    Неживой брат.

    — И теперь мы говорим «прощай!» всему этому мусору, этой отраве.

    За миг до того, как Лизель Мемингер с отвращением развернулась, чтобы выбраться из толпы, сияющее коричневорубашечное создание шагнуло с помоста. Приняв от подручного факел, человек зажег кучу, которая всей своей преступностью превращала его в гнома.

    — Хайль Гитлер!

    Публика:

    — Хайль Гитлер!

    Толпа мужчин двинулась от помоста и окружила кучу, поджигая ее, к общему горячему одобрению. Голоса карабкались по плечам, и запах чистейшего немецкого пота, что поначалу сдерживался, теперь струился вовсю. Он обтекал угол за углом — и вот уже все плавали в нем. Слова, пот. И улыбки. Не стоит забывать про улыбки.

    Посыпались шутливые замечания, прошла новая волна «хайльгитлера». Знаете, вот мне интересно: ведь со всем этим кто-нибудь мог лишиться глаза, повредить палец или руку. Всего-то и надо — в неудачный момент обернуться лицом не в ту сторону или стоять чуточку ближе, чем нужно, к другому человеку. Наверное, кого-то и ранило так. От себя могу сказать вам, что никто от этого не погиб — по крайней мере физически. Разумеется, было около сорока миллионов душ, которых я собрал к тому времени, как вся заваруха закончилась, но это уже метафоры. Теперь давайте вернемся к нашему костру.

    Рыжее пламя приветливо махало толпе, а в нем растворялись бумага и буквы. Горящие слова, выдранные из предложений.

    По другую сторону сквозь текучий жар можно было разглядеть коричневые рубашки и свастики — они взялись за руки. Людей видно не было. Только форму и знаки.

    Над головами чертили круги птицы.

    Они кружили, зачем-то слетаясь на зарево — пока не спускались слишком близко к жару. Или то были люди? Положительно, дело было не в тепле.

    За попыткой убежать ее застиг голос.

    — Лизель!

    Голос пробился к ней, и она его узнала. Не Руди, но знакомый.

    Лизель вывернулась и двинулась на голос, разыскивая связанное с ним лицо. Ох, нет. Людвиг Шмайкль. Вопреки ее ожиданиям, он не стал насмешничать или шутить и вообще не завел никакого разговора. Он смог лишь подтянуть Лизель к себе и показал на свою лодыжку. В суматохе ее разбили, и она темно и зловеще кровоточила сквозь носок. На лице мальчика под спутанными светлыми волосами была беспомощность. Животное. Не олень в свете фар. Ничего типичного или определенного. Просто животное, раненное в толпе сородичей, где его скоро и затопчут.

    Как-то Лизель помогла Людвигу встать и потащила его в задние ряды. На свежий воздух.

    Они добрели до бокового портала церкви. Найдя свободное место, остались там, напряжение спало.

    Дыхание обрушивалось изо рта Людвига. Соскальзывало по горлу. Наконец он заговорил.

    Опустившись на ступеньку, он взял свою лодыжку в руки и нашел взглядом лицо Лизель Мемингер.

    — Спасибо, — сказал он, скорее, в рот ей, а не в глаза. Еще глыбы выдохов. — И… — У обоих перед глазами встали картинки подначек на школьном дворе, за ними — избиений на школьном дворе. — Извини — за… ну, ты знаешь!

    Лизель опять услышала:

    Kommunisten.

    Но решила, однако, переключиться на Людвига Шмайкля:

    — И ты.

    После этого оба сосредоточились на дыхании, потому что говорить было не о чем. Их дело было кончено.

    Кровь расплывалась по щиколотке Людвига Шмайкля.

    На Лизель наваливалось одинокое слово.

    Слева от них толпа приветствовала пламя и горящие книги, как героев.

    ВРАТА ВОРОВСТВА

    Лизель сидела на ступеньках, дожидалась Папу, смотрела на разлетающийся пепел и труп собранных книг. Все грустно. Красные и оранжевые угли были похожи на выброшенные леденцы, большая часть толпы уже исчезла. Лизель видела, как уходит фрау Диллер (весьма довольная) и Пфиффикус (белые волосы, фашистская форма, все те же разложившиеся ботинки и торжествующий свист). Теперь оставалась только уборка, и скоро никто и представить не сможет, что здесь что-то происходило.

    Но можно почуять.

    — Чем ты тут занимаешься?

    На церковном крыльце появился Ганс Хуберман.

    — Привет, Пап.

    — Мы думали, ты перед ратушей.

    — Прости, Пап.

    Папа сел рядом, уполовинив свою рослость на бетоне, и взял прядь волос Лизель. Нежными пальцами заправил прядь ей за ухо.

    — Что случилось, Лизель?

    Девочка ответила не сразу. Она занималась расчетами, хотя уже и так все знала. Одиннадцатилетняя девочка — это много чего сразу, но не дурочка.


    НЕБОЛЬШОЙ ПОДСЧЕТ

    Слово коммунист + большой костер + пачка мертвых писем + страдания матери + смерть брата = фюрер

    Фюрер.

    Он и был те они , о которых говорили Ганс и Роза Хуберманы в тот вечер, когда Лизель писала первое письмо матери. Она поняла, но все же надо спросить.

    — А моя мама — коммунист? — Прямой взгляд. В пространство. — Ее все время спрашивали про все, перед тем как я сюда приехала.

    Ганс немного подвинулся вперед, к краю, оформляя начало лжи.

    — Не имею понятия — я ее никогда не видел.

    — Это фюрер ее забрал?

    Вопрос удивил обоих, а Папу заставил подняться на ноги. Он поглядел на коричневорубашечных парней, подступивших с лопатами к груде золы. Ему было слышно, как врезаются лопаты. Следующая ложь зашевелилась у него во рту, но дать ей выход Папа не смог. Он сказал:

    — Да, наверное, он.

    — Я так и знала. — Слова брошены на ступени, а Лизель почувствовала слякоть гнева, что горячо размешивалась в желудке. — Я ненавижу фюрера, — сказала она. — Я его ненавижу! 

    Что же Ганс Хуберман?

    Что он сделал?

    Что сказал?

    Наклонился и обнял свою приемную дочь, как ему хотелось? Сказал, как опечален всем, что выпало Лизель и ее матери, что случилось с ее братом?

    Не совсем.

    Он стиснул глаза. Потом открыл их. И крепко шлепнул Лизель Мемингер по щеке.

    — Никогда  так не говори! — Сказал он тихо, но четко.

    Девочка содрогнулась и обмякла на ступеньках, а Папа сел рядом, опустив лицо в ладони. Его легко было принять за обычного высокого человека, неуклюже и подавленно сидящего где-то на церковном крыльце, но все было не так. В то время Лизель не имела понятия, что ее приемный отец Ганс Хуберман решал одну из самых опасных дилемм, перед какой мог оказаться гражданин Германии. Более того, эта дилемма стояла перед ним уже почти год.

    — Папа?

    Удивление, пролившееся в слове, затопило Лизель, но она ничего не могла с этим поделать. Хотела бежать, а не могла. «Варчен» от сестер или Розы принять она еще могла, но от Папы взбучка больнее. Ладони отлипли от Папиного лица, и он нашел силы заговорить снова.

    — У нас дома так говорить можешь, — сказал он, мрачно глядя на щеку Лизель. — Но никогда не говори так ни на улице, ни в школе, ни в БДМ, нигде! — Ганс встал перед нею и поднял ее за локоть. Тряхнул. — Ты меня слышишь?

    Распахнутые глаза Лизель застыли в капкане, она покорно кивнула.

    Это была вообще-то репетиция будущей лекции, когда все худшие страхи Ганса Хубермана явятся на Химмель-штрассе в конце года, в ранний предутренний час ноябрьского дня.

    — Хорошо. — Ганс опустил Лизель на место. — Теперь давай-ка попробуем… — У подножия лестницы Папа встал, выпрямившись, и вздернул руку. Сорок пять градусов. — Хайль Гитлер!

    Лизель поднялась и тоже вытянула руку. В полном унынии она повторила:

    — Хайль Гитлер!

    Вот это была сцена — одиннадцатилетняя девочка на ступенях церкви старается не расплакаться, салютуя фюреру, а голоса за Папиным плечом рубят и колотят темную гору.


    — Мы еще друзья?

    Где-то четверть часа спустя Папа держал на ладони самокруточную оливковую ветвь — бумагу и табак, которые он недавно получил. Без единого слова Лизель угрюмо протянула руку и принялась сворачивать.

    Довольно долго они сидели так вдвоем.

    Дым карабкался вверх по Папиному плечу.

    Еще десять минут — и врата воровства чуть приоткроются, и Лизель Мемингер отворит их чуть пошире и протиснется в них.


    ДВА ВОПРОСА

    Закроются ли эти врата за ней?

    Или же любезно пожелают выпустить ее обратно?

    Как обнаружит Лизель, хорошей воришке нужно много разных качеств.

    Неприметность. Дерзость. Проворство.

    Но гораздо важнее каждого — одно последнее требование.

    Везение.

    Вообще-то.

    Никаких десяти минут.

    Врата уже открываются.

    КНИГА ОГНЯ

    Темнота наступала кусками, и когда с самокруткой было покончено, Лизель и Ганс Хуберман зашагали домой. Путь с площади лежал мимо кострища и через переулок — на Мюнхен-штрассе. Но они туда не дошли.

    Их окликнул пожилой плотник по имени Вольфганг Эдель. Это он ставил помосты, на которых во время костра стояли партийные шишки, а теперь занимался их разборкой.

    — Ганс Хуберман? — У Эделя были длинные бакенбарды, загибающиеся ко рту, и темный голос. — Ганси!

    — Здорово, Вольфаль, — ответил Ганс. Последовало знакомство с Лизель и «Хайль Гитлер!». — Молодец, Лизель.

    Первые несколько минут Лизель держалась в радиусе пяти метров от беседы. Обрывки разговора пролетали мимо, но она не прислушивалась.

    — Много работы?

    — Нет, сейчас с этим туго. Ты же знаешь, как оно, особенно если кто не в рядах.

    — Ганси, ты же говорил мне, что вступаешь.

    — Я пробовал, но допустил ошибку — похоже, там еще думают.

    Лизель докочевала до горы пепла. Гора стояла там, как магнит, как урод. Неодолимо притягивая взгляд — точно так же, как улица желтых звезд.

    Как раньше ей не терпелось увидеть зажжение кучи, так и теперь Лизель не могла отвести от нее глаз. Один на один с кучей она не нашла в себе благоразумия держаться на безопасном расстоянии. Куча притягивала к себе, и Лизель пошла кругом нее.

    Небо над головой обычным порядком переходило в черноту, но вдали над горным плечом держался тусклый след солнца.

    — Pass auf, Kind, — сказала ей коричневая рубаха. — Осторожнее, дитя, — швыряя в тачку очередную лопату пепла.

    Ближе к ратуше под фонарем стояли и разговаривали какие-то тени — скорее всего, радовались успешному костру. До Лизель их голоса доносились просто звуками. Без всяких слов.

    Несколько минут Лизель смотрела, как мужчины перелопачивают груду пепла, сначала сокращая ее с боков, чтобы осыпалось больше верха. Они ходили от кучи к грузовику и обратно, и после трех заходов, когда куча у основания уменьшилась, из-под пепла высунулся небольшой участок еще живого сырья.


    СЫРЬЕ

    Половинка красного флага, два плаката с рекламой еврейского поэта, три книги и деревянная вывеска — с какой-то надписью на иврите.

    Может, сырье отсырело. Может, огонь рано погас, не добравшись, как следовало, до глубины, где они лежали. Как бы там ни было, они сбились вместе среди углей, потрясенные. Уцелевшие.

    — Три книги. — Лизель сказала это тихо и посмотрела в спины уборщиков.

    — Шевелитесь, — сказал один. — Давайте быстрей, ну, — подыхаю от голода.

    Они двинулись к грузовику.

    Троица книжек высунула носы.

    Лизель подобралась ближе.

    Жар был еще настолько силен, что согревал Лизель, когда она встала у подножия зольной груды. Потянулась — и руку укусило, но на второй попытке она постаралась и сделала все как надо, быстро. Ухватила ближайшую из книг. Та была горячая, но еще и мокрая, обгоревшая лишь по краям, а в остальном невредимая.

    Синяя.

    Обложка на ощупь была словно сплетена из сотен туго натянутых и прижатых прессом нитей. В нити впечатаны красные буквы. Единственное слово, которое Лизель успела прочесть, было «…плеч». На остальное времени не было, к тому же возникла новая сложность. Дым.

    От обложки шел дым, когда Лизель, перекидывая книгу из руки в руку, поспешила прочь. Голова опущена, и с каждым длинным шагом болезненная красота нервов становилась все убийственнее. Четырнадцать шагов и тут — голос.

    Он воздвигся за ее спиной.

    — Эй!

    Тут Лизель едва не бросилась назад и не швырнула книгу в кострище — но не смогла. Единственным доступным ей движением остался поворот.

    — Тут кое-что не сгорело! — Один из уборщиков. Он смотрел не на девочку, скорее — на людей у ратуши.

    — Ну зажги еще раз! — донесся ответ. — И проследи , чтобы сгорело!

    — Кажется, сырое!

    — Езус, Мария и Йозеф, мне что, все делать самому?

    Лизель миновал стук шагов. То был бургомистр — в черном пальто поверх фашистской формы. Он не заметил девочку, которая стояла совершенно неподвижно чуть ли не рядом.


    ВИДЕНИЕ

    Статуя книжной воришки, установленная во дворе…

    Большая редкость, вам не кажется, чтобы статуя появилась прежде, чем ее герой стал знаменит?

    Отлегло.

    Восторг оттого, что тебя не замечают!

    Книга, похоже, немного остыла, и можно сунуть ее под форму. У груди поначалу книга была приятной и теплой. Но Лизель зашагала дальше, и книга снова стала накаляться.

    К тому времени, как Лизель вернулась к Папе и Вольфгангу Эделю, книга уже начала ее жечь. Казалось, вот-вот вспыхнет.

    Оба мужчины смотрели на девочку.

    Лизель улыбнулась.

    В тот миг, когда улыбка облетела с ее губ, Лизель почувствовала еще что-то. Или, вернее, кого-то . Ошибки быть не могло — за ней наблюдали. Чужое внимание опутало Лизель, и подозрение ее подтвердилось, когда девочка набралась храбрости обернуться на тени возле ратуши. В стороне от сборища силуэтов стоял еще один, отодвинутый на несколько метров, и Лизель осознала две вещи.


    НЕСКОЛЬКО МАЛЕНЬКИХ ФРАГМЕНТОВ ОСОЗНАНИЯ

    1. Принадлежность тени и

    2. Факт, что тень видела все

    Руки тени были в карманах пальто.

    У нее были пушистые волосы.

    Если бы у нее было лицо, оно бы отражало страдание.

    — Gottverdammt, — сказала Лизель себе под нос. — Проклятье!


    — Мы идем?

    Только что, в секунды мертвящей опасности, Папа распрощался с Вольфгангом Эделем и был готов вести Лизель домой.

    — Идем, — ответила она.

    Они двинулись прочь с места преступления, а книга уже по-настоящему и неслабо припекала Лизель. «Пожатие плеч» прижалось к ее ребрам.

    Когда они миновали опасные тени у ратуши, книжная воришка поморщилась.

    — Что-то не так? — спросил Папа.

    — Ничего.

    И все несколько вещей очевидно были не так:

    Из-за воротника у Лизель поднимался дымок.

    Вокруг шеи проступило ожерелье пота.

    Книга под форменной блузой въедалась в нее.

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

    «МОЯ БОРЬБА»

    с участием:

    пути домой — сломанной женщины — борца — хитреца — свойств лета — арийской лавочницы — храпуньи — двух ловкачей — и возмездия в форме леденцовой смеси

    ПУТЬ ДОМОЙ

    «Майн кампф».

    Книга, написанная самим фюрером.

    Это была третья важная книга, добравшаяся до Лизель Мемингер, хотя этой книги Лизель не крала. Книга эта объявилась на Химмель-штрассе, 33, примерно через час после того, как Лизель, проснувшись от своего непременного кошмара, снова погрузилась в сон.

    Кто-то может сказать: это чудо, что у Лизель вообще появилась эта книга.

    Путешествие этой книги началось, когда Лизель с Папой возвращались домой вечером после костра.

    Они прошли где-то полдороги до Химмель-штрассе, и тут Лизель не выдержала. Согнулась пополам и вынула дымящуюся книгу, позволив ей растерянно прыгать из ладони в ладонь.

    Когда книга немного остыла, они оба секунду-другую смотрели на нее, ожидая слов.

    Папа:

    — Ну и что это за чертовщина?

    Он протянул руку и сгреб «Пожатие плеч». Никаких объяснений не требовалось. Ясно было, что Лизель стащила книгу из костра. Книга была горячая и сырая, синяя и красная — такая разная, растерянная, — и Ганс Хуберман раскрыл ее. На страницах тридцать восемь и тридцать девять.

    — Еще одна?

    Лизель потерла бок.

    Именно.

    Еще одна.

    — Похоже, — предположил Папа, — мне больше не придется обменивать самокрутки, а? Ты успеваешь воровать эти книги быстрее, чем я — покупать.

    Лизель в сравнении с Папой молчала. Возможно, тут она впервые осознала, что преступление говорит само за себя. Неопровержимо.

    Папа рассматривал заглавие, видимо гадая, какого рода опасность могла таить эта книга для умов и душ немецкого народа. Затем вернул книгу Лизель. Что-то случилось.

    — Езус, Мария и Йозеф. — Каждое слово усыхало по краям. Откалываясь, придавало вид следующему.

    Преступница не могла дальше терпеть:

    — Что, Пап? Что такое?

    — Ну конечно.

    Как и большинство людей, застигнутых озарением, Ганс Хуберман стоял в некоем оцепенении. Следующие слова он либо выкрикнет, либо они так и не выкарабкаются из губ. Или, что вероятнее, станут повторением последнего сказанного лишь парой секунд ранее.

    — Ну конечно.

    На сей раз голос Папы был вроде кулака, только что грохнувшего по столу.

    Ганс Хуберман что-то увидел. Быстро повел глазами от одного конца к другому, как на скачках, только оно было слишком высоко и далеко, и Лизель не разглядела. Она взмолилась:

    — Пап, ну ладно тебе, что такое? — Она заволновалась, не расскажет ли Папа про книгу Маме. Как бывает с людьми, в тот миг Лизель занимало только это. — Ты расскажешь?

    — А?

    — Ты же понял. Расскажешь Маме?

    Ганс Хуберман еще смотрел — высокий, далекий.

    — О чем?

    Лизель подняла книжку:

    — Об этом. — И потрясла ею в воздухе, будто пистолетом.

    Папа растерялся.

    — Зачем?

    Лизель терпеть не могла таких вопросов. Они вынуждали ее признавать ужасную правду, изобличать себя как гнусную воровку.

    — Потому что я опять украла.

    Папа согнулся, подавшись к Лизель, затем выпрямился и положил ладонь ей на макушку. Длинными грубыми пальцами погладил ее по волосам и сказал:

    — Конечно нет, Лизель. Я тебя не выдам.

    — Тогда что ты сделаешь?

    Вот это был вопрос.

    Какой великолепный шаг высмотрит в жидком воздухе Химмель-штрассе Ганс Хуберман?

    Прежде чем я вам это покажу, думаю, нам стоит бросить взгляд на то, что он видел перед тем, как нашел решение.


    ОБРАЗЫ, БЫСТРО ПРОШЕДШИЕ ПЕРЕД ПАПОЙ

    Сначала он видел книги Лизель:

    «Наставление могильщику», «Пес по имени Фауст», «На маяке», и нынешнюю — «Пожатие плеч».

    Потом — кухню и вспыльчивого Ганса-младшего, кивающего на те книги на кухонном столе, где Лизель привыкла читать. Ганс говорит:

    — И что за дрянь читает девчонка? — Сын повторяет свой вопрос трижды, после чего предлагает более подходящее чтение.

    — Слушай, Лизель. — Папа приобнял ее и повел дальше. — Это будет наша тайна — вот эта книга. Мы будем читать ее по ночам или в подвале, как остальные, — но ты должна мне кое-что обещать.

    — Все, что скажешь, Пап.

    Вечер был мягкий и тихий. Все кругом внимало.

    — Если я когда-нибудь попрошу тебя сохранить мою тайну, ты никому ее не расскажешь.

    — Честное слово.

    — Ладно. Теперь пошли быстрее. Если мы хоть чуть-чуть опоздаем, Мама нас убьет, а надо нам это? Книжки-то не сможешь больше красть, представляешь?

    Лизель усмехнулась.

    Она не знала и еще долго не узнает, что в ближайшие дни ее приемный отец пойдет и выменяет на самокрутки еще одну книгу, только на этот раз — не для Лизель. Он постучал в дверь отделения фашистской партии в Молькинге и для начала спросил о судьбе своего заявления. Когда с ним об этом поговорили, он отдал партийцам свои последние гроши и дюжину самокруток. А взамен получил подержанный экземпляр «Майн кампф».

    — Приятного чтения, — сказал ему партийный активист.

    — Спасибо, — кивнул Ганс.

    Выйдя за дверь, он еще слышал разговор внутри. Один голос звучал особенно четко.

    — Его никогда не примут, — сказал этот голос, — даже если он купит сто экземпляров «Майн кампф». — Остальные единодушно одобрили это замечание.

    Ганс сжимал книгу в правой руке и думал о почтовых расходах, бестабачном существовании и своей приемной дочери, которая натолкнула его на эту блестящую мысль.

    — Спасибо, — повторил он, и случайный прохожий переспросил его, что он сказал.

    В своей обычной дружелюбной манере Ганс ответил:

    — Ничего, дорогой друг, это я так. Хайль Гитлер! — и зашагал по Мюнхен-штрассе, неся в руке страницы фюрера.

    Наверное, в ту минуту он испытывал довольно сложные чувства, ведь идею Гансу Хуберману подала не только Лизель, но и сын. Может, Ганс уже предчувствовал, что больше не увидит его? Вместе с тем он упивался восторгом идеи, еще не осмеливаясь представлять ее сложности, опасности и зловещие нелепости. Пока хватало того, что идея есть. Она была неуязвима. Воплотить ее в реальности — что ж, это совсем, совсем другое дело. Пока же, ладно, пусть Ганс Хуберман порадуется.

    Мы дадим ему семь месяцев.

    А потом на него навалимся.

    Ох и как же мы навалимся.

    БИБЛИОТЕКА БУРГОМИСТРА

    Нет сомнения — что-то огромное и важное надвигалось на Химмель-штрассе, 33, а Лизель этого пока не замечала. Если переиначить избитое человеческое выражение, у нее свой камень лежал на душе:

    Она стащила книгу.

    И это кое-кто видел.

    Книжная воришка отреагировала. Подобающим образом.

    Минута за минутой, час за часом не проходила тревога — или, точнее, паранойя. От преступных деяний такое с человеком бывает — особенно с ребенком. Начинаешь представлять всевозможные виды заловленности . Вот примеры: Из темных аллей выскакивают человеческие фигуры. В курсе всех твоих грехов за всю жизнь внезапно оказываются учителя. В дверях всякий раз, стоит шелохнуться листу или хлопнуть калитке вдалеке, вырастает полиция.

    Для Лизель наказанием стала сама паранойя — и ужас предстоящей доставки белья в бургомистерский дом. И вы, конечно, понимаете: когда этот момент настал, Лизель так кстати пропустила дом на Гранде-штрассе не по забывчивости. Она доставила белье ревматической Хелене Шмидт и забрала в котолюбивом доме Вайнгартнеров, но обошла стороной дом, принадлежавший бургомистру Хайнцу Герману и его жене Ильзе.


    ЕЩЕ ОДИН БЫСТРЫЙ ПЕРЕВОД

    Бургомистр = городской голова

    Вернувшись в первый раз, она сказала, что просто забыла про них — самая жалкая отговорка из всех, что я слышал, если дом торчит на холме над городом и притом — такой незабываемый дом. Когда ее отправили назад и она опять вернулась с пустыми руками, то соврала, что там никого не было дома.

    — Никого не было? — Мама не поверила. От недоверия сама собой потянулась к деревянной ложке. Погрозила ею Лизель и сказала: — Возвращайся туда сейчас же, и если придешь домой с бельем, лучше вообще не приходи.

    — Правда?

    Таков был комментарий Руди, когда Лизель передала ему, что сказала Мама.

    — Хочешь, убежим вместе?

    — Мы помрем с голоду.

    — Да я и так помираю! — Оба рассмеялись.

    — Не, — сказала Лизель. — Надо идти.

    Они зашагали по улице, как всегда, если Руди провожал ее. Он всякий раз старался быть рыцарем и хотел нести мешок, но Лизель не давала. Только ее голове грозило, что по ней прогуляется деревянная ложка, так что и полагаться ей приходилось только на себя. Любой другой может и встряхнуть мешок, махнуть им или позволить себе иную — пусть самую малейшую — небрежность, а для нее это уже недопустимый риск. Кроме того, разреши она Руди нести белье, он за свою службу будет, чего доброго, рассчитывать на поцелуй, а это уж никак не возможно. Ну и потом, Лизель уже привыкла к своей ноше. Она перебрасывала мешок с плеча на плечо, меняя сторону примерно через каждые сто шагов.

    Лизель пошла слева, Руди справа. Мальчик почти непрерывно болтал — о последнем уличном матче, о работе в отцовской мастерской и обо всем, что приходило на ум. Лизель пыталась слушать, но не удалось. Слышался ей только ужас, колоколами полнивший уши, — тем громче, чем ближе они подступали к Гранде-штрассе.

    — Ты куда? Разве не тут?

    Лизель кивнула — Руди был прав, а она хотела пройти мимо дома бургомистра, чтобы еще немного потянуть время.

    — Ну, иди, — поторопил ее Руди. В Молькинге темнело. Из земли карабкался холод. — Шевелись, свинюха. — Руди остался ждать у калитки.

    Дорожка, за ней восемь ступеней парадного крыльца и огромная дверь — как чудовище. Лизель нахмурилась медному молотку.

    — Чего ждешь? — крикнул Руди.

    Лизель обернулась и посмотрела на улицу. Есть ли у нее какой-нибудь способ — хоть какой-нибудь — избежать этого? Осталась ли еще какая-то возможность или — уж скажем прямо — какая-то ложь, о которой Лизель не вспомнила?

    — До ночи тут торчать? — опять донесся голос Руди. — Чего ты, к черту, ждешь?

    — А ты заткнись там, Штайнер! — Это был вопль, но вопль шепотом.

    — Чего?

    — Я сказала, заткнись, глупый свинух!

    С этими словами Лизель вновь повернулась к двери, взялась за медный молоток и три раза постучала — без спешки. С той стороны приблизились шаги.

    Сначала Лизель не смотрела на женщину, уставившись на мешок с бельем в своей руке. Передавая его, изучала завязки, пропущенные по горлу мешка. Ей подали деньги, и после не было ничего. Жена бургомистра, которая никогда не разговаривала, лишь стояла в своем халате, пушистые волосы собраны сзади в короткий пучок. Слабо проявился сквозняк. Что-то вроде воображаемого дыхания трупа. Но никаких слов так и не было, и когда Лизель набралась храбрости поднять глаза, лицо у женщины было не осуждающее, а совершенно отстраненное. Секунду-другую она смотрела поверх плеча Лизель на мальчика, потом кивнула и отступила в дом, закрывая дверь.

    Довольно долго Лизель стояла, упершись носом в деревянное одеяло двери.

    — Эй, свинюха! — Нет ответа. — Лизель!

    Лизель попятилась.

    Осторожно.

    Задом спустилась на пару ступеней, прикидывая.

    Получается, что женщина, может, вовсе и не видела, как Лизель украла книгу. Уже темнело. Может, получилось, как бывает: кажется, будто человек смотрит прямо на тебя, а он смотрит куда-то мимо или просто замечтался. Каков бы ни был ответ, Лизель оставила попытки дальнейшего анализа. Ей сошло с рук, и ладно.

    Она развернулась и прошла остальные ступени уже нормально, последние три одолев одним прыжком.

    — Пошли, свинух!

    Она даже решилась рассмеяться. Паранойя в одиннадцать лет свирепая. Прощение в одиннадцать лет опьяняет.


    МАЛЕНЬКОЕ ЗАМЕЧАНИЕ ДЛЯ РАЗБАВКИ ОПЬЯНЕНИЯ

    Ничего ей не сошло с рук.

    Жена бургомистра прекрасно ее видела.

    Просто она выжидала удачного момента.

    Прошло несколько недель.

    Футбол на Химмель-штрассе.

    «Пожатие плеч» — чтение между двумя и тремя часами каждую ночь после страшного сна или днем в подвале.

    Еще один благополучный визит в дом бургомистра.

    Все было чудесно.

    До тех пор, пока.

    Когда Лизель пришла в следующий раз, без Руди — тогда-то и представился удобный случай. В тот день надо было забрать белье в стирку.

    Жена бургомистра открыла дверь, и в руке у нее не было обычного мешка с бельем. Она отступила в сторону и знаком известковой руки и запястья пригласила девочку войти.

    — Я пришла только забрать белье. — Кровь высохла у Лизель в жилах. И раскрошилась. Лизель чуть не рассыпалась на куски прямо на крыльце.

    И тут женщина сказала ей свои первые слова. Протянула холодные пальцы и произнесла:

    — Warte. Подожди. — Убедившись, что девочка успокоилась, она повернулась и торопливо ушла в дом.

    — Слава богу, — выдохнула Лизель. — Она его сейчас принесет. — «Его» — это белье.

    Но женщина вернулась вовсе не с ним.

    Она пришла и замерла в немыслимо хрупкой непоколебимости, держа у живота башенку книг высотой от пупка до начала грудей. В чудовищном дверном проеме женщина казалась такой беззащитной. Длинные светлые ресницы и легчайший намек на мимику. Предложение.

    Войди и погляди — вот такое.

    Она собирается меня помучить, решила Лизель. Заманит меня в дом, разожжет камин и бросит меня в огонь вместе с книгами и со всем. Или запрет в подвале без еды и питья.

    Однако отчего-то — видимо, соблазна книг не одолеть — девочка поняла, что входит в дом. От скрипа своих шагов по деревянному полу Лизель поеживалась, а наступив на больную половицу, ответившую стоном дерева, совсем было остановилась. Жену бургомистра это не смутило. Она лишь мимоходом оглянулась и шла себе дальше, к двери каштанового цвета. Там на ее лице появился вопрос.

    Ты готова?

    Лизель чуть вытянула шею, словно так можно было заглянуть за мешавшую дверь. Несомненно, это и была подсказка — открывай.

    — Езус, Мария…

    Лизель сказала это вслух, слова разлетелись по комнате, заполненной холодным воздухом и книгами. Книги повсюду! Каждую стену укреплял стеллаж, забитый плотными, но безупречными рядами книг. Вряд ли можно было разглядеть цвет стен. И надписи всех возможных форм и размеров на корешках черных, красных, серых и всяких цветов книг. В жизни Лизель Мемингер видела очень мало чего-то настолько прекрасного.

    В изумлении она улыбнулась.

    На свете есть такая комната!

    Даже попробовав стереть улыбку рукой, Лизель мгновенно поняла, что в этих маневрах нет смысла. Она почувствовала, что взгляд женщины движется по ее телу, и когда обернулась, этот взгляд остановился на ее лице.

    Раньше Лизель бы и не подумала, что может быть столько молчания сразу. Оно тянулось, как резина, просто умирая от желания разорваться. Его разорвала девочка.

    — Можно?

    Слово замерло посреди необъятной пустоши деревянного пола. От книг его отделяли километры.

    Женщина кивнула.

    Можно, да.

    Постепенно комната сжалась, так что книжная воришка, сделав лишь два-три шажка, смогла коснуться полок. Лизель провела тыльной стороной руки по первой, слушая, как шуршат ее ногти, скользя по книжным позвоночникам. Прозвучало, как музыкальный инструмент или мелодия бегущих ног. Лизель повела двумя руками. Все быстрее. По разным полкам наперегонки. И рассмеялась. Голос распирал, рвался из горла, и когда она остановилась наконец и замерла посреди комнаты, то не одну минуту стояла, переводя взгляд с полок на свои пальцы и обратно на книги.

    Сколько книг она потрогала?

    Сколько книг почувствовала? 

    Она подошла и снова стала трогать — на сей раз гораздо медленнее, открытой ладонью, успевая осязать мякотью невысокий вал каждой книги. Как волшебство, как красоту, словно яркие линии света, сиявшие с люстры. Несколько раз Лизель тянулась вынуть книгу с полки, но не решалась их беспокоить. Порядок был слишком идеален.

    Слева девочка вновь увидела жену бургомистра — та стояла возле большого письменного стола, по-прежнему держа у живота башенку из книг. Стояла в восторженном наклоне. Улыбка словно обездвижила ее губы.

    — Вы хотите, чтобы я?..

    Лизель не закончила вопрос, а просто сделала то, о чем собиралась спросить, — подошла и осторожно приняла книги из рук женщины. И заполнила ими свободное место на полке у приоткрытого окна. Снаружи затекал холодный воздух.

    Секунду Лизель соображала, не закрыть ли окно, но в итоге передумала. Это не ее дом, и сейчас ни к чему лезть не в свое дело. Вместо этого Лизель обернулась к женщине, стоявшей позади, чья улыбка походила теперь на синяк, а руки тонко висели по бокам. Будто у девочки.

    Что теперь?

    В комнату прокралась неловкость, и Лизель бросила прощальный мимолетный взгляд на книжные стены. Слова толклись у нее на языке, но выскочили второпях.

    — Мне пора идти.

    Уйти получилось лишь с третьей попытки.

    Лизель несколько минут ждала в прихожей, но жена бургомистра не появлялась, и, вернувшись на порог комнаты, Лизель увидела, что женщина сидит за столом и пустым взглядом смотрит на какую-то книгу. Девочка решила не тревожить ее. Белье ждало в коридоре.

    На этот раз Лизель стороной обошла больную половицу, всю длину коридора прошагала, держась левой стены. Она закрыла за собой дверь, медь брякнула ей в ухо, и, держа рядом мешок с бельем, Лизель погладила древесную плоть.

    — Счастливо оставаться, — сказала она.

    Поначалу она шла домой оглоушенная.

    Нереальность комнаты, полной книг, и оцепенелой, надломленной женщины брели рядом. Будто в игре, Лизель видела их на домах. Вероятно, это было как у Папы, когда у него случилось озарение с «Майн кампф». Куда бы Лизель ни посмотрела — всюду видела жену бургомистра с книгами, сложенными на руках. За углом ей слышался шорох собственных рук, тревожащих книжные корешки на полках. Она видела открытое окно, люстру славного света — и видела себя, уходящую без единого слова благодарности.

    Скоро ее умиротворение перешло в досаду и в отвращение. Лизель стала корить себя.

    — Ты даже ничего не сказала! — Не в такт торопливым шагам Лизель резко затрясла головой. — Ни до свидания. Ни спасибо. И ни про то, что красивее ничего я в жизни не видела. Ни слова! — Конечно, она книжная воришка, но это не значит, что нужно полностью забыть о вежливости. Это не значит, что не надо быть воспитанной.

    Добрых несколько минут Лизель шла, борясь с нерешительностью.

    На Мюнхен-штрассе борьба закончилась.

    Едва завидев вывеску «STEINER — SCHNEIDERMEISTER », Лизель развернулась и побежала назад.

    На сей раз колебаний не было.

    Она постучала, кинув сквозь дерево двери медное эхо.

    Scheisse!

    Не жена бургомистра стояла перед ней, а сам бургомистр. В спешке Лизель не обратила внимания, что напротив дома на улице стоит машина.

    Усатый, в черном костюме бургомистр заговорил:

    — Чем могу служить?

    Лизель ничего не могла ответить. Пока не могла. Она согнулась пополам, задыхаясь, но, к счастью, когда хоть немного отдышалась, появилась женщина. Ильза Герман стояла позади мужа и чуть в стороне.

    — Я забыла, — сказала девочка. Подняв мешок с бельем, она обратилась к жене бургомистра. Забыв о натужном дыхании, Лизель втискивала слова сквозь брешь в дверном проеме — между косяком и бургомистром — женщине. Дыхание требовало таких усилий, что слова вылетали малыми порциями. — Я забыла… В смысле, я просто… хотела, — говорила она, — сказать… спасибо.

    И снова на лице жены бургомистра возник синяк. Шагнув вперед и встав рядом с мужем, она едва заметно кивнула, подождала и затворила дверь.

    Еще с минуту Лизель уйти не могла.

    Стояла, улыбалась ступенькам.

    ПОЯВЛЯЕТСЯ БОРЕЦ

    Пора сменить декорации.

    До сих пор нам обоим все давалось слишком легко, друг мой, вам не кажется? Как насчет того, чтобы на минуту-другую забыть о Молькинге?

    Это будет нам полезно.

    Кроме того, это важно для рассказа.

    Мы немного проедемся — до потайного чулана — и увидим, что увидим.


    ЭКСКУРСИЯ ПО СТРАДАНИЯМ

    Слева от вас, а может, справа, может, прямо впереди вы видите тесную темную комнату.

    В ней сидит еврей.

    Он — мразь.

    Он умирает с голоду.

    Он боится.

    Пожалуйста, постарайтесь не отводить глаз.

    В нескольких сотнях километров к северо-западу, в Штутгарте, вдали от книжных воришек, жен бургомистров и Химмель-штрассе, в темноте сидел человек. Это лучшее место, как они решили. Еврея труднее найти в темноте.

    Он сидел на своем чемодане и ждал. Сколько дней он уже здесь сидит?

    Он не ел ничего, кроме скверного запаха из своего голодного рта, уже, казалось, несколько недель, и до сих пор — тишина. Время от времени мимо брели голоса, и ему, бывало, почти хотелось, чтобы они постучали в дверь, распахнули ее, выволокли его наружу, на невыносимый свет. Сейчас он мог только сидеть на своем чемоданном диване, подбородок в ладонях, локтями прожигая ляжки.

    Был сон, голодный сон, досада полупробуждения и наказание полом.

    Забудь о зудящих ступнях.

    Не чеши подошвы.

    И не шевелись слишком много.

    Пусть все будет, как есть, любой ценой. Наверное, уже скоро в дорогу. Свет как дуло. Как взрывчатка для глаз. Наверное, уже пора. Уже пора, просыпайся. Проснись, черт побери! Проснись.

    Дверь открылась и захлопнулась, и над ним присела чья-то фигура. Ладонь пошлепала по холодным волнам его одежды, отозвавшись в чумазых глубинных течениях. На конце руки раздался голос.

    — Макс, — шепотом, — Макс, проснись.

    Глаза он открыл совсем не так, как того обычно требует шок. Они не распахнулись, не зажмурились, не заметались. Такое бывает, если пробуждаешься от страшного сна, а не в  него. Нет, его глаза вяло разлепились из тьмы в сумрак. А среагировало его тело, дернувшись вверх и выбросив руку, схватившую воздух.

    Теперь голос стал успокаивать.

    — Прости, что так долго. Скорее всего, меня проверяли. И мужик с удостоверением личности затянул дольше, чем я думал, зато… — Повисла пауза. — Оно теперь у тебя есть. Не самого лучшего качества, но, будем надеяться, поможет тебе дотуда добраться, если придется. — Силуэт наклонился и махнул рукой на чемодан. В другой руке он держал что-то тяжелое и плоское. — Давай, вставай.

    Макс покорился, встал и почесался. Он чувствовал, как натянулись его кости.

    — Удостоверение здесь. — Это была книга. — Сюда же положишь и карту и указания. И вот тут ключ — подклеен изнутри к обложке. — Тихо, как только мог, он щелкнул замком чемодана и, словно бомбу, опустил туда книгу. — Я вернусь через несколько дней.

    Пришелец оставил небольшой пакет — в нем были хлеб, сало и три мелкие морковки. Там же — бутылка воды. И никаких оправданий.

    — Все, что я смог достать.

    Дверь открылась, дверь закрылась.

    Снова один.

    И в следующий миг он услышал звук.

    В темноте, пока он оставался один, все было таким отчаянно громким. Стоило шевельнуться, и раздавался шорох складки. Он чувствовал себя человеком в бумажном костюме.

    Еда.

    Макс разломил хлеб на три куска и два отложил в сторону. И вгрызся в тот, что остался в руке, жуя и заглатывая, пропихивая куски вниз по сухому коридору глотки. Сало было холодным и твердым, оно, будто по ступенькам, падало в живот, иногда застревало. Крупные глотки отрывали его от стенок и сбрасывали вниз.

    Теперь морковь.

    И снова он отложил две и набросился на третью. Шум стоял невообразимый. Несомненно, сам фюрер услыхал звук оранжевого крошева в Максовом рту. Зубы ломались от каждого укуса. Запивая, он был уверен, что проглатывает их. В следующий раз, заметил он себе, сначала попей.


    Позже, к его облегчению, когда звуки отстали от него и он набрался храбрости пощупать рукой, все зубы оказались на месте, невредимы. Он попробовал улыбнуться, но не вышло. Он мог только представить эту робкую попытку и рот, полный сломанных зубов. Час за часом он их ощупывал.

    Он открыл чемодан и вынул книгу.

    В темноте он не мог прочесть названия, а зажечь спичку теперь уже казалось чересчур рискованной авантюрой.

    Заговорив, он ощутил вкус шепота.

    — Прошу вас, — сказал он. — Прошу.

    Он разговаривал с человеком, которого ни разу в жизни не видел. Среди прочих важных деталей он знал имя этого человека. Ганс Хуберман. И снова он заговорил с ним, с этим далеким незнакомцем. Он молил.

    — Прошу вас.

    СВОЙСТВА ЛETA

    Ну вот, теперь вы знаете.

    Вы хорошо представляете, чтó явится на Химмель-штрассе ближе к концу 1940 года.

    Я знаю.

    Вы знаете.

    Лизель Мемингер, однако, к нам причислить нельзя.

    Для книжной воришки лето этого года было простым. Оно состояло из четырех важных частей — или свойств. Время от времени Лизель задумывалась, какое из них сильнее.


    А СОИСКАТЕЛИ ТАКОВЫ…

    1. Еженощное продвижение в «Пожатие плеч».

    2. Чтение на полу в библиотеке бургомистра.

    3. Футбол на Химмель-штрассе.

    4. Открытие новых возможностей для воровства.

    «Пожатие плеч», на ее вкус, было великолепным. Каждую ночь, едва отойдя от кошмара, она утешалась тем, что бодрствует и способна почитать.

    — Ну, пару страниц? — спрашивал Папа, и Лизель кивала. Иногда они заканчивали начатую главу на другой день в подвале.

    Чем книга не угодила властям, было ясно. Главный герой был евреем, и его представили в хорошем свете. Непростительно. Он был богач, которому надоело, что жизнь проходит мимо — надоело, как он это называл, пожимать плечами на все проблемы и удовольствия земного существования человека.

    В начале молькингского лета Лизель с Папой дошли до того места, где этот человек поехал по делу в Амстердам и на улице ежился от холода снег. Лизель это пришлось по душе — что снег ежится.

    — Точно, он именно что ежится, когда сыплется, — сказала она Гансу Хуберману. Они сидели на кровати. Папа — в полусне, Лизель — с распахнутыми глазами.

    Иногда она смотрела, как он спит, узнавая о нем одновременно больше и меньше, чем оба они могли представить. Ей не раз приходилось слышать, как Роза с Гансом говорят о работе, которой нет, или с горечью вспоминают, как Папа собрался навестить сына, только, приехав к нему, обнаружил, что тот съехал с квартиры и, скорее всего, уже находится в пути на фронт.

    — Schlaf gut, Папа, — говорила Лизель в такие разы. — Приятного сна, — и, обползая Папу, соскальзывала с кровати выключить свет.

    Следующим свойством была, как я уже сказал, библиотека бургомистра.

    Для примера покажу вам один холодный день в конце июня. Руди, мягко говоря, бесился.

    За кого его держит Лизель Мемингер, чтобы заявлять, что сегодня она пойдет за стиркой и глажкой без него? Что она — гнушается пройти с ним по улице?

    — Прекрати ныть, свинух, — одернула его Лизель. — Я себя плохо чувствую, и все. Иди, футбол пропустишь.

    Руди бросил взгляд через плечо:

    — Ну, как скажешь. — «Шмунцель». — И целуйся со своей стиркой. — Он побежал и, не тратя времени даром, влился в команду. Дойдя до конца Химмель-штрассе, Лизель оглянулась — и тут же увидела, как Руди встал у ближних самодельных ворот. Он махал ей.

    — Свинух, — рассмеялась она и, вскидывая руку, совершенно четко поняла, что в тот же миг Руди назвал ее свинюхой. Мне думается, это уже любовь — какая только возможна в одиннадцать лет.

    Лизель побежала — к Гранде-штрассе и к дому бургомистра.

    Конечно, тут были и пот, и мятые штанины дыхания, что простирались перед нею.

    Но Лизель читала.

    Жена бургомистра, в четвертый раз впустив девочку в дом, сидела за письменным столом и просто смотрела на книги. Во второе посещение Лизель она разрешила девочке снять с полки книгу и полистать, что повело к следующей книге, потом к следующей, пока наконец, к Лизель не прилипло с полдюжины книг — зажаты под мышкой или в стопке, что громоздилась все выше на ладони свободной руки.

    А сегодня Лизель стояла посреди прохладной округи комнаты, у нее урчало в животе, но бессловесная надломленная женщина не выказывала никакой реакции. Она снова была в халате, и хотя несколько раз посмотрела на девочку, ни разу не задержала взгляд надолго. По большей части она рассматривала что-то около Лизель, что-то отсутствующее. Окно было широко открыто — квадратный прохладный рот, случайные вдохи сквозняка.

    Лизель сидела на полу. Вокруг нее были разбросаны книги.

    Через сорок минут она собралась уходить. Каждая книжка вернулась на место.

    — До свиданья, фрау Герман. — Слова здесь всякий раз звучали как взрыв. — Спасибо вам.

    После чего жена бургомистра вручила Лизель деньги за стирку, и девочка ушла. Каждый поступок остался обоснован, и книжная воришка побежала домой.

    Лето устанавливалось, в комнате, полной книг, становилось все теплее, и с каждым приходом пол уже не так мучил Лизель. Девочка садилась, ставила рядом небольшую стопку книг и читала по нескольку абзацев из каждой, пытаясь запоминать неизвестные слова, чтобы, придя домой, спросить Папу. После, уже подростком, когда Лизель писала о тех книгах, названий она уже не помнила. Ни одного. Может, если б она их украла, память оказалась бы подготовленной лучше.

    Но запомнилось ей вот что: имя, нескладными буквами написанное на внутренней стороне обложки одной книжки с картинками:


    ИМЯ МАЛЬЧИКА

    Иоганн Герман

    Лизель прикусила губу, но в конце концов не удержалась. С полу она обернулась к женщине в халате и задала вопрос.

    — Иоганн Герман, — сказала она. — Кто это?

    Та посмотрела мимо девочки, куда-то возле ее колен.

    Лизель смутилась:

    — Извините. Не надо мне спрашивать такие вещи… — Она дала этой фразе умереть своей смертью.

    Лицо женщины не изменилось, но ей как-то удалось вымолвить:

    — В этом мире он больше никто, — объяснила она. — Он был мой…


    ИЗ АРХИВА ВОСПОМИНАНИЙ

    Да, да, конечно, я его помню.

    Небо было сумрачное и глубокое, как зыбучие пески.

    Молодой человек, увязанный в колючую проволоку.

    — Кроме всего прочего, — сказала женщина в халате, — он замерз до смерти. — Секунду-другую она играла собственными руками, затем повторила: — До смерти замерз, я точно знаю.

    Жена бургомистра — одна из всемирного легиона. Не сомневаюсь, вам приходилось ее видеть. В ваших рассказах, в стихах, на ваших экранах, куда вы так любите смотреть. Такие повсюду, почему бы ей не оказаться здесь? На живописном холме в немецком городке? Здесь так же удобно страдать, как и где угодно.

    Дело в том, что Ильза Герман решила превратить свою боль в торжество. Боль никак не соглашалась отпустить ее, и она покорилась. Открыла ей объятья.

    Она могла бы застрелиться, или расцарапать себя ногтями, или предаться другим формам самоистязания, но в итоге выбрала, наверное, то, что сочла самым слабым — по крайней мере, терпеть погодные неудобства. Лизель полагала, что эта женщина молит бога, чтобы летние дни были холодными и сырыми. И вообще-то жила она в подходящем месте.

    В тот день Лизель, уходя, сказала фразу, которая далась ей с большим трудом. В переводе это значит, что ей пришлось взвалить на себя два огромных слова, пронести на плечах и вывалить эту громоздкую пару под ноги Ильзе Герман. Слова свисали по бокам, пока Лизель шаталась под их тяжестью, — и не удержала их. Они лежали вместе на полу, громадные и громкие, неуклюжие.


    ДВА ОГРОМНЫХ СЛОВА

    ПРОСТИТЕ МЕНЯ

    И снова жена бургомистра посмотрела куда-то мимо Лизель. Лицо — чистая страница.

    — За что? — спросила она, но тут уже прошло время. Девочка давно вышла из комнаты. Была почти у парадных дверей. Услышав вопрос, остановилась, но предпочла не возвращаться в комнату, а бесшумно выскользнуть за порог и сбежать с крыльца. Окинула взглядом панораму Молькинга перед тем, как раствориться в ней, и еще долго грустила о жене бургомистра.

    Временами Лизель думала, что надо оставить эту женщину в покое, но Ильза Герман была такой интересной, а зов книг — таким убедительным. Когда-то слова сделали девочку совсем беспомощной, но теперь, сидя на полу поодаль от жены бургомистра, расположившейся за мужним столом, Лизель чувствовала над ними законную власть. Всякий раз, когда расшифровывала новое слово или складывала фразу.

    Девочка.

    В фашистской Германии.

    Как удачно, что она открывала для себя силу слов.

    И как жутко (но и весело!) будет ей много месяцев спустя высвободить всю мощь этого нового открытия в тот самый миг, когда жена бургомистра предаст ее. Как быстро жалость покинет ее, как быстро перетечет во что-то совершенно иное…

    Впрочем, сейчас, летом 1940 года, что там ждет впереди, Лизель могла увидеть только в одном образе. Перед нею была скорбная женщина с комнатой полной книг, куда Лизель нравилось приходить. И все. Такова была вторая часть ее существования тем летом.

    Третья часть, слава богу, была поживее — футбол на Химмель-штрассе.

    Позвольте разыграть вам картинку:

    По дороге шаркают ноги.

    Скачка мальчишеского дыхания.

    Крики: «Здесь! Сюда! Scheisse!»

    Грубые шлепки мяча о мостовую.

    Пока лето входило в силу, все это присутствовало на Химмель-штрассе — так же, как извинения.

    Извинения принадлежали Лизель Мемингер.

    Адресовались они Томми Мюллеру.

    К началу июля ей наконец удалось убедить Томми, что она не собиралась его убивать. Томми до сих пор боялся Лизель после той трепки, которую она задала ему в прошлом ноябре. На футбольном поле Химмель-штрассе старался держаться от нее как можно дальше.

    — Она в любую минуту может наброситься, — поделился он с Руди, наполовину дергаясь, наполовину говоря.

    К чести Лизель, она не оставляла попыток успокоить Томми. Ее огорчало, что с Людвигом Шмайклем она благополучно помирилась, а вот с невинным Томми Мюллером — нет. Он до сих пор поеживался, завидев Лизель.

    — Ну как я могла понять, что ты тогда мне улыбался? — раз за разом спрашивала его Лизель.

    Она даже пару раз стояла за него в воротах, пока вся команда не начинала умолять Томми вернуться обратно.

    — Бегом на место! — наконец приказал ему паренек по имени Харальд Молленхауэр. — От тебя никакого толку. — Это случилось после того, как Томми подставил Харальду ножку и не дал забить гол. Харальд вознаградил бы себя одиннадцатиметровым, да вот беда — они с Томми были в одной команде.

    Лизель возвращалась на поле и вскоре почему-то всегда схватывалась с Руди. Они цепляли друг друга, подставляли ножки, обзывались. Комментировал Руди:

    — В этот  раз она его не обведет, эта глупая свинюха Arschgrobbler. Ей не светит.

    Казалось, ему доставляло удовольствие звать Лизель «жопочёской». Одна из радостей детства.


    Другой радостью были, конечно, кражи. Часть четвертая, лето 1940 года.

    По всей справедливости, Руди и Лизель сближало многое, но именно кражи окончательно укрепили их дружбу. Все началось с одного случая, а дальше их толкала одна беспощадная сила — постоянный голод Руди. Этот мальчишка все время до смерти хотел есть.

    Помимо того, что продукты уже были по карточкам, дела в отцовской мастерской шли в последнее время неважно (угрозу еврейских конкурентов устранили, но вместе с нею — и еврейских клиентов). Штайнеры едва наскребали на жизнь. Как и многим обитателям Химмель-штрассе и того конца города, им продукты приходилось выменивать. Лизель приносила бы Руди еду из дому, но ведь и там она водилась не в избытке. Мама обычно варила гороховый суп. Она варила его вечером в воскресенье — и вовсе не на одно или два представления. А столько, чтобы хватило до следующей субботы. Потом, в воскресенье, она варила новый. Гороховый суп, хлеб, иногда небольшая порция картошки или мяса. Ешь подчистую и не проси добавки да не жалуйся.

    Поначалу они придумывали занятия, чтобы забыть о голоде.

    Руди не вспоминал о еде, пока играл на улице в футбол. Или они с Лизель брали велики его брата и сестры и ездили до мастерской Алекса Штайнера или навещали Папу Лизель, если в тот день у него выдавалась работа. Ганс Хуберман сидел с ними на закате дня и рассказывал анекдоты.

    С приходом немногочисленных жарких дней появилось другое развлечение — учиться плавать в речке Ампер. Вода все еще была холодновата, но они все равно в нее лезли.

    — Ну давай, — заманивал Руди. — Вот сюда. Тут неглубоко.

    Лизель не разглядела огромную яму, в которую шагала, и провалилась до самого дна. Барахтанье по-собачьи ее спасло, но она едва не захлебнулась распухшими глотками воды.

    — Ты свинух, — обругала она Руди, повалившись на берег.

    Руди на всякий случай отошел подальше. Он видел, как Лизель отделала Людвига Шмайкля.

    — Теперь ты умеешь плавать, правда?

    Это ее совсем не ободрило, и она зашагала прочь. Волосы облепили с одной стороны ей лицо, из носа текли сопли.

    Руди крикнул вслед:

    — Ты что, не дашь поцеловать за то, что я тебя научил?

    — Свинух!

    Наглый какой, а?

    Это было неизбежно.

    Тоскливый гороховый суп и голод, мучивший Руди, наконец подвигли их на воровство. Вдохновили пристать к компании старших ребят, которые обворовывали хозяев. Фруктовые воры. После одного футбольного матча Лизель и Руди поняли, как выгодно держать ушки на макушке. Сидя на крыльце Штайнеров, они увидели, что Фриц Хаммер — один из их старших приятелей — ест яблоко. Сорта «клар», созревающего в июле-августе, — в руке мальчишки оно выглядело волшебно. Карманы Фрицевой куртки оттопыривали еще три-четыре яблока. Руди с Лизель подобрались поближе.

    — Где взял? — спросил Руди.

    Парень сначала только ухмыльнулся.

    — Чш. — Затем вынул из кармана другое яблоко и кинул Руди. — Только посмотреть, — предупредил он, — не жрать.

    В следующий раз, когда Лизель с Руди увидели Фрица, одетого в ту же куртку в слишком теплый для такой одежды день, они пошли за ним по пятам. Он вывел их на берег Ампера выше по течению. Невдалеке от того места, куда Лизель приходила с Папой читать.

    Компания из пяти мальчишек, где были и долговязые, и тощие-малорослые, стояла там, дожидаясь.

    В то время в Молькинге было несколько таких компаний, и в некоторые входили даже шестилетки. В этой шайке вожаком был симпатичный пятнадцатилетний уголовник по имени Артур Берг. Он огляделся и увидел за спинами шайки двух малявок.

    — Und? — спросил он. — Ну и?

    — Жрать хочу, — ответил Руди.

    — И он быстро бегает, — сказала Лизель.

    Берг поглядел на нее:

    — Что-то не помню, чтобы я у тебя спрашивал. — Артур был высокий подросток с длинной шеей. На его лице кучками подельников собирались прыщи. — Но ты мне нравишься. — Говорил он дружелюбно, как все языкастые подростки. — Это не та ли, что отвалтузила твоего брата, Андерль? — Определенно слухи дошли. Славная взбучка преодолевает возрастные барьеры.

    Другой мальчик — из малорослых и тощих, с косматой белой шевелюрой и кожей льдистого цвета — оглядел ее.

    — Похоже, та.

    Руди внес ясность:

    — Она, она.

    Андреас Шмайкль подошел, с задумчивым лицом оглядел девочку с ног до головы и наконец расплылся в щербатой улыбке:

    — Классная работа, детка. — Он даже хлопнул ее по костлявой спине, попав на острый гребень лопатки. — Если б я сам его отделал, меня б высекли.

    Артур переключился на Руди:

    — А ты Джесси Оуэнз, да?

    Руди кивнул.

    — Ясно, — сказал Артур. — Дебил, но подходящий. Пошли.

    Их приняли.

    Когда дошли до сада, им кинули мешок на двоих. Артур Берг стискивал в руках собственный, джутовый. Он поворошил рукой свои мягкие волосы.

    — Кто-нибудь из вас раньше воровал?

    — Конечно, — заверил его Руди. — Все время. — Но прозвучало не очень убедительно.

    Лизель выразилась точнее:

    — Я украла две книги, — на что Артур Берг, рассмеялся, трижды коротко фыркнув. При этом его прыщи выстроились в новую фигуру.

    — Книги не едят, моя лапочка.

    Оттуда, где стояли, шайка рассматривала яблони, которые выстроились длинными коленчатыми рядами. Артур Берг отдавал приказы.

    — Во-первых, — сказал он. — Не застревать на проволоке. Застрял — остался снаружи. Понятно? — Каждый кивнул или сказал «да». — Второе. Один на дереве, другой внизу. Кто-то должен подбирать. — Артур потер руки. Он упивался происходящим. — Третье. Увидел, что кто-то идет, — ори так, чтоб мертвый проснулся, — и все смываемся. Richtig?

    — Richtig. — Ответил ему хор голосов.


    ДВА ЯБЛОЧНЫХ ВОРА-ДЕБЮТАНТА, ШЕПЧУТСЯ

    — Лизель… Ты уверена? Все равно хочешь туда идти?

    — Смотри, Руди, колючая проволока, как высоко.

    — Не-не, смотри, надо набрасывать мешок. Видишь? Как они.

    — Ладно.

    — Ну и пошли!

    — Не могу! — Замешательство. — Руди, я…

    — Шевелись, свинюха!

    Он подтолкнул ее к ограде, набросил на проволоку пустой мешок, они перелезли и побежали следом за остальными. Руди взобрался на ближайшее дерево и начал швырять вниз яблоки. Лизель стояла внизу и складывала их в мешок. Когда мешок наполнился, возникла следующая трудность.

    — Как мы теперь полезем через ограду?

    Ответ они получили, увидев, как Артур Берг карабкается как можно ближе к опорному столбу.

    — Там проволока туже. — Руди показал на столб.

    Он перекинул мешок, дал Лизель перебраться первой, плюхнулся по ту сторону рядом с ней, посреди яблок, раскатившихся из мешка.

    Рядом, удивленно наблюдая, возвышались длинные ноги Артура Берга.

    — Неплохо, — высадился к ним сверху его голос. — Совсем неплохо.

    Когда вернулись на берег, в укромное место за деревьями, Артур забрал мешок и выдал Лизель с Руди дюжину яблок на двоих.

    — Хорошо поработали, — подвел он итог на бегу.

    В тот день, перед тем как разойтись по домам, Лизель с Руди за полчаса съели по шесть яблок на брата. Сначала оба подумывали угостить яблоками домашних, но здесь таилась существенная опасность. Их не особо влекла перспектива объяснять, откуда эти яблоки взялись. Лизель еще подумала, что могла бы выкрутиться, рассказав одному Папе, но ей не хотелось, чтобы он думал, будто взял на воспитание одержимую преступницу. Так что пришлось есть.

    На берегу, где Лизель училась плавать, с яблоками и расправились. Непривычные к такой роскоши, они понимали, что их может стошнить.

    Но ели все равно.

    — Свинюха! — бранила ее вечером Роза. — С чего тебя так полощет?

    — Может, с горохового супа? — предположила Лизель.

    — Ну да, — отозвался Папа. Он опять стоял у окна, — Наверное, с него. Меня и самого что-то поташнивает.

    — Кто тебя спрашивает, свинух? — Роза проворно обернулась к свинюхе, которую опять вырвало. — Ну? Что это такое? Что это, грязная ты свинья?

    А Лизель?

    Она не проговорилась.

    Яблоки, довольно думала она. Яблоки — и ее вырвало третий раз, на счастье.

    АРИЙСКАЯ ЛАВОЧНИЦА

    Они стояли у лавки фрау Диллер, привалившись к беленой стене.

    Во рту у Лизель Мемингер был леденец.

    В глаза ей светило солнце.

    Несмотря на все эти трудности, она еще была способна говорить и спорить.


    ОЧЕРЕДНОЙ РАЗГОВОР МЕЖДУ РУДИ И ЛИЗЕЛЬ

    — Давай быстрей, свинюха, уже десять.

    — Нет, только восемь — у меня еще два.

    — Тогда быстрей давай. Говорил тебе, надо взять нож и распилить пополам… Все, уже два.

    — Ладно. На. И смотри не проглоти.

    — Что ли я похож на идиота?

    (Короткое молчание.)

    — Вкуснятина, а?

    — Спросишь тоже, свинюха.

    В конце августа и лета они нашли на земле пфенниг. Полнейший восторг.

    Он лежал наполовину втоптанный в грязь где-то на бельевом маршруте. Основательно поржавевшая монетка.

    — О, смотри-ка!

    Руди метнулся к монете. Волнение так и жгло их, пока они бежали обратно к фрау Диллер, даже не задумываясь о том, что та самая, нужная цена , возможно, больше, чем единственный пфенниг. Они влетели в лавку и замерли перед арийской лавочницей, под ее презрительным взглядом.

    — Я жду, — сказала она.

    Волосы у нее были зачесаны назад, а черное платье душило тело. Обрамленная фотография фюрера вела наблюдение.

    — Хайль Гитлер, — повел за собой Руди.

    — Хайль Гитлер, — ответила лавочница, вытягиваясь в струнку за прилавком. — А ты?

    Она уставилась на Лизель, которая проворно выдала ей «Хайль Гитлер» от себя.

    Руди немедля добыл монету из кармана и решительно выложил на прилавок. Посмотрел прямо в застекленные очками глаза фрау Диллер и сказал:

    — Леденцовую смесь, пожалуйста.

    Фрау Диллер улыбнулась. Зубы пихались у нее во рту локтями, им не хватало места, и от ее неожиданной доброты Руди и Лизель тоже улыбнулись. Но ненадолго.

    Фрау Диллер нагнулась, пошарила где-то и снова возникла перед ними.

    — Вот, — сказала она, выкидывая на прилавок одинокий леденец. — Смешивайте сами.

    Выйдя, они развернули леденец и пробовали раскусить его надвое, но сахар был как стекло. Слишком твердый даже для звериных клыков Руди. Так что пришлось сосать леденец по очереди, пока не кончился. Десять чмоков на Руди. Десять на Лизель. Изо рта в рот.

    — Вот это, — объявил Руди за сосанием, оскалив леденцовые зубы, — отличная житуха. — И Лизель не стала возражать. К тому времени, как с леденцом покончили, губы у обоих стали преувеличенно красными, а по дороге домой они напоминали друг другу смотреть в оба — вдруг найдется еще одна монета.

    Естественно, ничего они не нашли. Никому не может так повезти два раза в один год, не говоря уже — в день.

    И все равно они шли по Химмель-штрассе с красными зубами и языками и довольно глядели себе под ноги.

    Великолепный день, а фашистская Германия — дивная страна.

    БОРЕЦ, ПРОДОЛЖЕНИЕ

    А теперь мы заглянем вперед, в холодную ночь борьбы. Книжная воришка нагонит нас потом.

    Было 3 ноября, и его подошвы вязли в вагонном полу. Выставив перед собой, он читал «Майн кампф». Его спасение. Пот струился из его ладоней. Отпечатки пальцев стискивали книгу.


    ИЗДАТЕЛЬСТВО «КНИЖНАЯ ВОРИШКА» ОФИЦИАЛЬНО ПРЕДСТАВЛЯЕТ

    «Mein Kampf»

    («Моя борьба»)

    автор — Адольф Гитлер

    За спиной Макса Ванденбурга издевательски раскрывал объятия город Штутгарт.

    Его никто там не ждал, и он старался не оглядываться, а в желудке у него разлагался черствый хлеб. Два-три раза он подвинулся чтобы взглянуть, как город превратился в горсть огней, а потом совсем исчез.

    Смотри гордо, уговаривал он себя. Нельзя выглядеть испуганным. Читай книгу. Улыбайся ей. Это великолепная книга — величайшая из всех, что ты читал. На эту женщину напротив не обращай внимания. Все равно она уже спит. Держись. Макс, еще каких-то несколько часов.


    Так вышло, что обещанный следующий визит в комнату тьмы состоялся не через несколько дней; состоялся он через полторы недели. Следующий раз — еще через неделю, потом еще, пока Макс не потерял счет движению дней и часов. Его еще раз перевезли — в другую кладовку, где стало побольше света, побольше визитов и побольше еды. А время между тем кончалось.

    — Я скоро уезжаю, — сказал ему друг Вальтер Куглер. — Знаешь же, как оно сейчас — в армию.

    — Прости меня, Вальтер.

    Вальтер Куглер, Максов друг детства, положил руку еврею на плечо.

    — Все могло быть хуже. — Он посмотрел в еврейские глаза друга. — Я мог быть тобой.

    То была их последняя встреча. Последняя передача оставлена в углу, и на сей раз в ней лежал билет. Вальтер открыл «Майн кампф» и сунул его, рядом с картой, которую когда-то принес вместе с книгой.

    — Тринадцатая страница, — улыбнулся он. — На удачу, ага?

    — На удачу. — И двое обнялись.

    Когда дверь закрылась, Макс открыл книгу и рассмотрел билет. Штутгарт — Мюнхен — Пазинг.  Отправление через два дня, ночью, как раз чтоб успеть к последней пересадке. Дальше он пойдет пешком. Карту он уже держал в голове, сложенную вчетверо. Ключ все так же подклеен изнутри к обложке.

    Макс посидел еще полчаса, потом шагнул к пакету и заглянул в него. Кроме еды внутри были кое-какие вещи.


    ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ СОДЕРЖИМОЕ ДАРА ВАЛЬТЕРА КУГЛЕРА

    Одна маленькая бритва.

    Ложка — самая похожая на зеркало вещь.

    Крем для бритья.

    Ножницы.

    Когда Макс уходил, кладовка была пуста, если не считать кое-чего на полу.

    — Прощай, — шепнул он.

    Последним, что там видел Макс, был холмик волос, непринужденно расположившийся под стеной.

    Прощай.

    С чисто выбритым лицом и криво постриженными, но аккуратно причесанными волосами, он вышел на улицу другим человеком. Фактически он вышел немцем. Минуточку — он и был  немцем. Или, точнее, когда-то  был.

    В желудке у него плескалась электризующая смесь сытости и тошноты.

    Он зашагал к станции.

    Показал билет и удостоверение личности, и вот теперь сидел в тесной коробочке купе, прямо в луче прожектора опасности.

    — Документы.

    Именно это он боялся услышать.

    И без того было ужасно, когда его остановили на перроне. Он знал, что второго раза не выдержит.

    Дрожащие руки.

    Запах — нет, смрад — вины.

    Нет, он не вынесет новой проверки.

    К счастью, проверка явилась рано и спросила только билет, так что теперь осталось только это окно с городками, роение огней да женщина, храпящая у стены купе напротив.

    Большую часть пути он пробирался через книгу, стараясь не поднимать глаз.

    Слова расползались по его языку.

    Странно: переворачивая страницы и прочитывая главу за главой, он успел распробовать только два слова.

    Mein Kampf.  Моя борьба…

    Заглавие — снова и снова, а поезд стучал от одного немецкого городка к другому.

    Mein Kampf. 

    Подумать только — вот в чем спасение.

    ЛОВКАЧИ

    Вы можете не согласиться, что Лизель Мемингер было легко. Но ей было  легко в сравнении с Максом Ванденбургом. Конечно, у нее, можно сказать, на руках умер брат. Ее оставила мать.

    Но все лучше, чем быть евреем.

    За время до появления Макса, Роза лишилась еще одного постирочного клиента, на сей раз — Вайнгартнеров. На кухне случился обязательный Schimpferei,[8] и Лизель успокаивала себя тем, что остаются еще двое, а главное, один из них — бургомистр, его жена, книги.

    Что же до других занятий Лизель, то они с Руди Штайнером по-прежнему опустошали окрестности. Я бы сказал даже, что они оттачивали свои преступные ухватки.

    Они побывали еще в нескольких экспедициях с Артуром Бергом и его друзьями, стремясь доказать, что чего-то стоят, и расширить собственный воровской репертуар. На одном огороде они крали картошку, на другом — лук. Но своей главной победы они добились сами.

    Как мы уже увидели, одной из выгод в прогулках по городу была вероятность найти что-нибудь на земле. Другая выгода состояла в наблюдении за горожанами, и что важно — за одними и теми же  горожанами, из недели в неделю совершающими одни и те же действия.

    Одним из таких персонажей был мальчик из их школы, Отто Штурм. Каждую пятницу на своем велосипеде он ездил в церковь — возил продукты для клира.

    Они наблюдали за Отто месяц, а погода тем временем из хорошей сделалась скверной, и Руди — в особенности он — твердо решил, что в одну из пятниц, в небывало холодную неделю октября, Отто свой груз не довезет.

    — Все эти попы? — развивал мысль Руди, пока они с Лизель шли через Молькинг. — Они и так уже вон какие жирные. Неделю могут обойтись без жрачки, если не больше.

    Лизель не стала спорить. Во-первых, она не была католичкой. Во-вторых, ей самой изрядно хотелось есть. Она, как всегда, несла мешок с бельем. Руди нес два ведра холодной воды, или, как он это назвал, два ведра будущего льда.

    Около двух он принялся за работу.

    Без всяких колебаний вылил воду на дорогу точно в том месте, где велосипед Отто будет сворачивать за угол.

    Лизель пришлось согласиться.

    Поначалу ее покалывала совесть, но план был идеален — или, по крайней мере, близок к идеалу, насколько такое вообще возможно. Каждую пятницу вскоре после двух Отто Штурм выворачивал на Мюнхен-штрассе с корзиной провизии на руле. В эту пятницу он только досюда и доедет.

    На дороге и без того была наледь, но Руди добавил новый слой льда и с трудом сдерживал ухмылку. Она словно бы юзом проскальзывала по его лицу.

    — Пошли, — сказал Руди, — вон за тот куст.

    Спустя приблизительно пятнадцать минут дьявольский план принес, так сказать, свои плоды.

    Руди ткнул пальцем в просвет между ветками.

    — Вон он.

    Отто выехал из-за поворота, мечтательный, как теленок.

    Не затягивая дела, потерял управление, пошел в занос и ткнулся лицом в дорогу.

    Когда он не шевельнулся, Руди с тревогой посмотрел на Лизель.

    — Иисусе распятый, — сказал он. — По-моему, мы его убили!  — Руди тихонько выбрался из-за куста, забрал корзину, и они двинули прочь.

    — Он дышал? — спросила Лизель, когда они немного отошли.

    — Keine Ahnung, — ответил Руди, прижимаясь к корзине. Понятия не имею.

    Спустившись еще дальше по склону, Руди с Лизель стали смотреть, как Отто поднялся, почесал в голове, почесал в паху и принялся озираться в поисках корзины.

    — Глупый Scheisskopf, — ухмыльнулся Руди, и они начали рассматривать добычу. Хлеб, побитые яйца и гвоздь программы — Speck .[9] Руди поднес жирный окорок к носу и восторженно потянул ноздрями. — Здорово.

    Как ни подмывало их воспользоваться победой единолично, верность Артуру Бергу оказалась сильней. Они добрались до его убогой квартирки на Кемпф-штрассе и показали провиант. Артур не смог скрыть одобрения.

    — У кого стырили?

    Ответил Руди:

    — У Отто Штурма.

    — Ага, — кивнул Артур, — кто бы он ни был, спасибо ему от меня. — Он скрылся в доме и вернулся с кухонным ножом, сковородой и курткой, и три вора зашагали по многоквартирному коридору. — Позовем остальных, — объявил Артур Берг, когда они выбрались наружу. — Может, мы и преступники, но не совсем бессовестные. — Точно как книжная воришка, он, по крайней мере, где-то подводил черту.

    Постучали еще в несколько дверей. Выкликнули несколько имен под окнами, и скоро все фруктокрадное воинство Артура Берга в полном составе держало путь на берег Ампера. На поляне за рекой разожгли костер и рачительно зажарили все, что осталось от яиц. Порезали хлеб и шпик. Руками и ножами подчистую доели всю корзину Отто Штурма. Без всяких попов.

    И только в конце произошел спор — из-за корзины. Большинство мальчиков хотели ее сжечь. Фриц Хаммер и Анди Шмайкль предлагали оставить себе, но у Артура Берга, выказывавшего нелепую приверженность к морали, возникла мысль получше.

    — Вы, — обратился он к Руди и Лизель. — Может, вам лучше вернуть ее этому чудику Штурму. Мне кажется, бедолага хотя бы это заслужил.

    — Ой, перестань, Артур.

    — И слышать не желаю, Анди.

    — Господи Иисусе.

    — И он  тоже не желает.

    Шайка рассмеялась, и Руди Штайнер взял корзину.

    — Я отнесу, повешу им на калитку.

    Он прошел метров двадцать, и его нагнала Лизель. Теперь она попадет домой поздно, и будут неприятности, но она хорошо знала, что должна сопровождать Руди Штайнера через весь Молькинг до фермы Штурмов на другом конце города.

    Сначала они долго шли молча.

    — Тебе стыдно? — спросила наконец Лизель. Они уже возвращались домой.

    — Чего?

    — Сам знаешь.

    — Конечно стыдно, зато я сейчас жрать не хочу и, могу спорить, он  — тоже. Ты ж не думай, что они возили бы еду попам, если б у них дома ее не было навалом.

    — Но он так треснулся об землю.

    — Не напоминай. — Однако Руди Штайнер не удержался от улыбки. В ближайшие годы он станет подателем хлеба, а не похитителем — еще один образец противоречивой человеческой природы. Столько-то доброго, столько-то злого. Разбавляйте по вкусу.

    Через пять дней после этой кисло-сладкой победы Артур Берг появился опять и позвал Руди и Лизель на новую воровскую затею. Они столкнулись с Артуром на Мюнхен-штрассе в среду, по дороге из школы. Артур был уже в форме Гитлерюгенда.

    — Завтра вечером опять пойдем. Будете?

    Тут им было не устоять.

    — А куда?

    — На картошку.

    Спустя двадцать четыре часа Руди с Лизель опять храбро одолели проволочную изгородь и набили свой мешок.

    Неприятность обнаружилась, когда они уже удирали.

    — Иисусе! — завопил Артур. — Хозяин! — Но страшным было его следующее слово. Он выкрикнул его так, будто это слово уже занесли над ним. Его рот разорвался в крике. Слово вылетело, и слово это было — топор .

    И конечно, когда они обернулись, хозяин бежал на них, высоко занеся свое оружие.

    Вся шайка кинулась к ограде и перемахнула на ту сторону. Руди, который был от изгороди дальше всех, быстро нагонял остальных, но как ни мчался, а бежал он последним. Закинув ногу на изгородь, Руди зацепился за проволоку.

    — Эй!

    Крик выброшенного на мель.

    Шайка остановилась.

    Безотчетно Лизель бросилась назад.

    — Быстрей! — заорал Артур. Голос его был далеким, будто Артур его проглотил, не успел тот вылететь изо рта.

    Белое небо.

    Остальные бежали.

    Лизель, подскочив, стала отцеплять штаны Руди. Руди смотрел широкими от ужаса глазами.

    — Скорее, — сказал он, — поймает.

    Вдалеке еще слышался топот дезертирских ног, когда еще одна рука схватила проволоку и оттянула ее от брюк Руди Штайнера. На стальном узле остался клочок, но мальчик освободился.

    — Уносите ноги, — посоветовал им Артур, и вскоре на том месте, бранясь и задыхаясь, уже стоял хозяин. Топор приник — с силой — к его ноге. Хозяин выкрикивал пустые угрозы обворованного:

    — Я вас в полицию сдам! Я вас найду! Я узнаю, кто вы такие!

    На это Артур Берг ему ответил:

    — Жалуйся на Оуэнза! — И ускакал догонять Лизель и Руди. — На Джесси Оуэнза!

    В безопасном месте, с трудом всасывая воздух в легкие, они опустились на траву; подошел Артур Берг. Руди боялся на него смотреть.

    — Это с каждым из нас бывало, — сказал Артур, чувствуя его огорчение. Солгал? Этого они не могли точно знать и никогда не узнают.

    Через несколько недель Артур Берг переехал в Кёльн.

    Они встретили его еще однажды, на бельевом обходе Лизель. В переулке у Мюнхен-штрассе он протянул девочке коричневый бумажный пакет с десятком каштанов внутри. Ухмыльнулся:

    — Связи в жарочной промышленности. — Рассказав об отъезде, он не преминул выдать им последнюю прыщавую улыбку и легонько шлепнул каждого по лбу. — И смотрите, не съедайте все зараз! — И они больше никогда не видели Артура Берга.

    Что же до меня, могу сказать, что я-то его еще как видел.


    МАЛЕНЬКАЯ ДАНЬ АРТУРУ БЕРГУ, ЕЩЕ ЖИВУЩЕМУ ЧЕЛОВЕКУ

    Кёльнское небо было желтое и гноилось, шелушилось по краям.

    Он сидел, опираясь на стену, с ребенком на руках. Своей сестрой.

    Когда она перестала дышать, он остался с ней, и я понял, что он будет держать ее еще не один час.

    В кармане у него лежало два краденых яблока.

    На сей раз они поступили умнее. Съели по одному каштану, а остальное распродали, обходя дом за домом.

    — Если у вас есть несколько лишних пфеннигов, — говорила Лизель в каждом доме, — то у меня есть каштаны. — Так они наторговали шестнадцать монет.

    — Ну, — осклабился Руди, — отомстим.

    Под вечер они вернулись к лавке фрау Диллер, вошли, отхайльгитлерили и встали у прилавка.

    — Опять леденцовая смесь? — Фрау Диллер усмехнулась — «шмунцелем», — на что они кивнули. На прилавок выплеснулись монеты, и челюсть фрау Диллер слегка отвисла.

    — Да, фрау Диллер, — ответили они в один голос. — Леденцовую смесь, пожалуйста.

    Обрамленный фюрер, казалось, гордился ими.

    Ликование перед бурей.

    БОРЕЦ, ОКОНЧАНИЕ

    На этом заканчивается ловкость рук хитреца, а потуги борца — нет. На одной руке у меня Лизель Мемингер, на другой — Макс Ванденбург. И скоро я хлопком соединю их. Потерпите еще несколько страниц.

    Борец:

    Если убьют до наступления ночи, по крайней мере, он умрет живым.

    Путешествие на поезде осталось далеко позади, храпунья, скорее всего, едет дальше, кутаясь в вагон, ставший ей постелью. Теперь только шаги отделяют Макса от спасения. Шаги и мысли — и сомнения.

    По карте, что была у него в голове, он дошел от Пазинга до Молькинга. Когда он увидал город, было уже поздно. Его ноги страшно гудели, но он был почти на месте — в самом опасном месте, где только можно оказаться. Протяни руку — и дотронешься.

    Точно по описанию он нашел Мюнхен-штрассе и зашагал по тротуару.

    Все напряглось.

    Тлеющие лузы уличных фонарей.

    Темные безразличные здания.

    Ратуша стояла как здоровенный неповоротливый юнец-переросток. Кирха растворялась во тьме, чем выше он вел взглядом.

    Все это смотрело на него.

    Он поежился.

    И предостерег себя:

    — Смотри в оба.

    (Немецкие дети выискивали заблудшие монеты. Немецкие евреи высматривали, не грозит ли поимка.)

    По-прежнему полагаясь на свое счастливое число, он отсчитывал шаги группами по тринадцать. Всего тринадцать шагов, говорил он себе. Ну, давай, еще тринадцать. Он сосчитал так примерно девяносто раз, и вот наконец очутился на углу Химмель-штрассе.

    В одной руке он нес чемодан.

    В другой все еще сжимал «Майн кампф».

    Обе ноши были тяжелы, обе вызывали легкое потоотделение.

    Вот он свернул в переулок и направился к дому № 33, обуздывая в себе тягу улыбнуться, обуздывая тягу всхлипнуть и даже предвкушение укрытия впереди. Он напоминал себе, что не время надеяться. Конечно, он уже почти дотягивался до надежды. Чуял ее где-то там, куда еще чуть-чуть — и достанешь рукой. Но он не стал этого признавать — он снова стал рассчитывать, что делать, если его схватят в последний момент или по какой-то случайности за дверью окажется не тот человек.

    И конечно, свербящее сознание греха.

    Как он может так поступать?

    Как он может заявляться и просить людей рисковать из-за него жизнью? Как он может быть таким себялюбцем?

    Тридцать три. 

    Они посмотрели друг на друга.

    Дом был бледный, на вид почти болезненный, с железной калиткой и бурой заплеванной дверью.

    Из кармана Макс вынул ключ. Тот не блеснул — лежал в ладони тускло и вяло. Макс на миг сжал ключ в кулаке, едва не ожидая, что он вытечет ему на запястье. Не вытек. Сталь была твердой и плоской, с комплектом негнилых зубов, и Макс сжимал кулак, пока эти зубы не проткнули его.

    И тогда, медленно, борец подался вперед, щекой к дереву, и изъял ключ из кулака.

    ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

    «ЗАВИСШИЙ ЧЕЛОВЕК»

    с участием:

    аккордеониста — исполнителя обещаний — славной девочки — еврейского драчуна — ярости розиной — лекции — спящего — обмена сновидениями — и нескольких страниц из подвала

    АККОРДЕОНИСТ

    (Тайная жизнь Ганса Хубермана)

    На кухне стоял молодой человек. Он чувствовал, что ключ в руке как будто приржавел к его ладони. Он не сказал ни слова, вроде «привет» или «пожалуйста, помогите», или другую подходящую к случаю фразу. Он задал два вопроса.


    ВОПРОС ПЕРВЫЙ

    — Ганс Хуберман?

    ВОПРОС ВТОРОЙ

    — Вы еще играете на аккордеоне?

    Ганс растерянно всматривался в человеческий силуэт перед собой, и тут молодой человек наскреб и подал через темноту свой голос, будто это все, что осталось от него самого.

    Папа в тревоге и смятении шагнул ближе.

    И прошептал кухне:

    — Играю, конечно.

    Все это началось много лет назад, в Первую мировую войну.

    Странные они, эти войны.

    Море крови и жестокости — но и сюжетов, у которых также не достать дна. «Это правда, — невнятно бормочут люди. — Можете не верить, мне все равно. Та лиса спасла мне жизнь». Или: «Тех, кто шел слева и справа, убило, а я так и стоял, единственный не получил пулю между глаз. Почему я? Я остался, а они погибли?»

    История Ганса Хубермана была примерно в этом духе. Наткнувшись на нее среди слов книжной воришки, я понял, что в те дни мы с Гансом несколько раз прошли рядом, хотя ни один из нас встречи не назначал. У меня было слишком много работы. Ну а Ганс, я думаю, любыми путями старался меня избежать.

    Первый раз мы оказались рядом, когда Гансу было двадцать два, он сражался во Франции. Большинство парней из его взвода горело желанием драться. Ганс же не был так решителен. Кого-то из них я по ходу дела подобрал, но до Ганса Хубермана я, можно сказать, даже не дотронулся. То ли он был везучим, то ли не заслуживал смерти, то ли его жизни была особая причина.

    В армии он не высовывался ни с какого краю. Бежал в середине, полз в середине и целился так, чтобы только не злить командиров. И не был таким удальцом, чтобы его в числе первых послали на меня в атаку.


    МАЛЕНЬКОЕ, НО ПРИМЕЧАТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ

    За свои годы я перевидал великое множество молодых мужчин, которые думают, что идут в атаку на других таких же.

    Но нет.

    Они идут в атаку на меня.

    Ганс оказался во Франции, провоевав почти полгода, и там ему спасло жизнь странное на первый взгляд событие. Но другой ракурс показал бы, что в бессмыслице войны событие это было как нельзя более осмысленным.

    Вообще, с первого дня в армии Ганс не переставал удивляться тому, что видел на Великой войне. Это было похоже на роман с продолжением. День за днем, день за днем. За днем:

    Разговор пуль.

    Слегшие солдаты.

    Лучшие в мире сальные анекдоты.

    Застывший пот — маленький зловредный приятель, — чересчур загостившийся в подмышках и на штанах.

    Больше всего ему нравилось играть в карты, потом — редкие партии в шахматы, хотя и в том и в другом Ганс был совершенно жалок. Ну и музыка. Обязательно музыка.

    В части был парень на год старше Ганса — немецкий еврей по имени Эрик Ванденбург, — который научил его играть на аккордеоне. Ганс и Эрик постепенно сдружились на почве того, что обоим было не страсть как интересно воевать. Сворачивать самокрутки им нравилось больше, чем ворочаться в снегу и грязи. Раскидывать карты нравилось больше, чем раскидывать пули. Крепкая дружба была замешана на игре, табаке и музыке, не говоря уже об одном на двоих стремлении уцелеть. Одна беда — позже Эрика Ванденбурга нашли на поросшем травою холме разорванным в куски. Он лежал с открытыми глазами, обручальное кольцо украли. Я загреб его душу вместе с остальными, и мы тронулись прочь. Горизонт был цвета молока. Холодного и свежего. Пролитого между тел.

    Все, что на самом деле осталось от Эрика Ванденбурга, — несколько личных вещей и захватанный пальцами аккордеон. Все, кроме аккордеона, отправили родным. Инструмент оказался слишком громоздким. Он лежал, словно бы терзаясь совестью, на походной кровати Эрика в расположении части, и его отдали Гансу Хуберману, который оказался единственным, кто выжил.


    А ВЫЖИЛ ОН ТАК

    В тот день он не пошел в бой.

    Этим он был обязан Эрику Ванденбургу. Или, точнее, Эрику Ванденбургу и зубной щетке сержанта.

    В то утро незадолго до выдвижения на позиции в расположение спящего взвода шагнул и потребовал внимания сержант Стефан Шнайдер. Солдаты любили его за юмор и смешные проделки, но еще больше — за то, что он ни за кем не бежал под пули. Он всегда вставал первым.

    В иные дни он чувствовал потребность войти в блиндаж с отдыхающими солдатами и спросить что-нибудь вроде: «Кто тут из Пазинга?» — или: «Кто хорошо знает математику?» — или, как в судьбоносном для Ганса случае: «У кого аккуратный почерк?»

    И никто не объявлялся — после того, как он вошел с таким вопросом в первый раз. Тогда рьяный молодой солдат по имени Филипп Шлинк гордо встал и ответил: «Да, командир, я из Пазинга». Ему тут же вручили зубную щетку и послали чистить сортир.

    И вы, конечно, понимаете, почему никто не отозвался, когда сержант спросил, кто во взводе самый лучший каллиграф. Каждый думал, как бы перед выходом на позиции не подвергнуться сначала полной гигиенической инспекции или не подписаться на чистку забрызганных дерьмом сапог эксцентричного лейтенанта.

    — Ну так как же? — подначивал Шнайдер. Прилизанные волосы у сержанта лоснились от масла, хотя одинокий вихор всегда торчал бдительным стражем на самой макушке. — Хоть кто-то  из вас, негодных скотов, должен уметь нормально писать.

    Вдали слышалась канонада.

    Это подстегнуло.

    — Слушайте, — сказал Шнайдер, — это не как обычно. Наряд займет все утро, а то и больше. — Он не смог сдержать улыбки. — Пока Шлинк вылизывал сортир, остальные шпилились в карты, но в этот раз они пойдут туда .

    Жизнь или достоинство.

    Сержант явно надеялся, что у одного из его людей хватит ума выбрать жизнь.

    Эрик Ванденбург и Ганс Хуберман переглянулись. Если кто-нибудь сейчас вызовется, для него вся оставшаяся жизнь в этом взводе превратится в сущий ад. Трусов не любят нигде. С другой стороны, ведь надо кого-то выбрать…

    Вперед так никто и не вышел, но чей-то голос, втянув шею, подтрусил к сержанту. И сел у его ног, дожидаясь хорошего пинка. Голос сказал:

    — Хуберман, мой командир! — Голос принадлежал Эрику Ванденбургу. Похоже, он подумал, что его другу еще не время умирать.

    Сержант прошел вперед-назад коридором солдат.

    — Кто это сказал?

    Он виртуозно задавал шаг, этот Стефан Шнайдер — маленький человек, который говорил, двигался и действовал второпях. Сержант вышагивал туда-сюда между двумя шеренгами, а Ганс Хуберман поднял глаза, ожидая новостей. Может, стало дурно медсестре и кто-то должен менять повязки на гноящихся конечностях раненых солдат. Может, нужно, облизав, заклеить и разослать по адресам тысячу конвертов с похоронками.

    В этот миг снова выдвинулся чей-то голос, потянув за собой и несколько других.

    — Хуберман, — отозвались они. Эрик даже добавил:

    — Безукоризненный почерк, командир, безукоризненный .

    — Ну, решено. — Округлая ухмылка маленького рта. — Хуберман. Ты.

    Долговязый юный солдат выступил вперед и спросил, какое задание его ждет.

    Сержант вздохнул:

    — Капитану нужно написать с полсотни писем. А у него ужасный ревматизм в пальцах. Или артрит. Будешь писать за него.

    Спорить не было смысла, ведь Шлинка отправили драить сортиры, а другой солдат, Пфлеггер, чуть не скончался, облизывая конверты. Язык у бедняги посинел, будто от заразы.

    — Слушаюсь. — Ганс Хуберман кивнул, и с делом покончили.

    Чистописание у него было сомнительное, чтоб не сказать больше, но он понял, что ему повезло. Он писал старательно, как мог, а остальные тем временем пошли в бой.

    И никто не вернулся.

    Так Ганс Хуберман ускользнул от меня в первый раз. На Великой войне.

    Второй раз еще предстоит — в 1943 году в Эссене.

    Две войны — два спасения.

    Раз юношей, раз пожилым.

    Немногим так везет обдурить меня дважды.

    Аккордеон он возил с собой всю войну.

    Вернувшись, Ганс разыскал в Штутгарте семью Эрика Ванденбурга, и вдова сказала, что он может оставить инструмент у себя. Аккордеонами у нее была завалена вся квартира, а видеть этот ей было особенно больно. И свои-то довольно напоминали ей о прошлом — как и сама профессия учителя музыки, некогда общая у них с мужем.

    — Он учил меня играть, — сообщил ей Ганс, как будто от этого могло полегчать.

    Может, ей и полегчало, потому что опустошенная женщина спросила, не поиграет ли ей Ганс, и беззвучно плакала, пока он тискал кнопки и клавиши в неуклюжем вальсе «Голубой Дунай». Это была любимая мелодия мужа.

    — Понимаете, — объяснил ей Ганс, — он спас мне жизнь. — Свет в комнате был крохотный, а воздух — запертый. — Он… Если вам когда-нибудь что-то понадобится… — Он подвинул по столу клочок бумаги со своим именем и адресом. — Я по профессии маляр. Вашу квартиру покрашу бесплатно, когда ни попросите. — Ганс понимал, что это бесполезная компенсация, но все равно предложил.

    Женщина взяла бумажку, и тут в комнату забрел карапуз и влез к ней на колени.

    — Это Макс, — сказала женщина, только мальчик был слишком мал и робок и не сказал ничего. Он был худенький, с мягкими волосами и смотрел густыми илистыми глазами, как чужой человек заиграл в тягостной комнате новую песню. С одного лица на другое переводил мальчик взгляд, пока мужчина играл, а женщина плакала. Ее глазами распоряжались другие ноты. Такая грусть.

    Ганс ушел.

    — Ты ни разу не говорил, — сказал он мертвому Эрику Ванденбургу и штутгартскому горизонту. — Ни разу не говорил, что у тебя есть сын.

    И после минутной остановки, чтобы покачать головой, Ганс вернулся в Мюнхен, полагая, что больше никогда не услышит об этих людях. А не знал он вот чего: помощь от него еще как понадобится, но не в покраске и не в ближайшие двадцать с лишним лет.

    Прошло несколько недель, и Ганс вернулся к работе. В погожие месяцы работа шла бойко, и даже зимой он нередко говорил Розе, что пусть заказы и не сыплются на него дождем, но все же время от времени пробрызгивают.

    Больше десяти лет все так и шло.

    Родились Ганс-младший и Труди. Подрастая, они навещали папу на работе, мазали краской стены и мыли кисти.

    А когда в 1933 году к власти пришел Гитлер, дела с работой у Ганса как-то разладились. В отличие от большинства других Ганс не вступил в НСДАП. К этому решению он пришел путем долгих размышлений.


    ХОД МЫСЛЕЙ ГАНСА ХУБЕРМАНА

    У него не было ни образования, ни воззрений, но что-что, а справедливость он понимал.

    Когда-то еврей спас ему жизнь, и забыть этого Ганс не мог.

    И не мог вступить в партию, которая таким способом искала себе врагов.

    К тому же, как и у Алекса Штайнера, евреями были некоторые из его верных заказчиков.

    Как и многие евреи, Ганс Хуберман не верил, что эта ненависть может продержаться долго, и сознательно решил не идти вслед за Гитлером.

    Во многих смыслах это решение было пагубным.

    Когда начались гонения, спрос на его работу мало-помалу иссяк. Поначалу не так резко, но потом его клиенты стали пропадать. Заказы словно горстями растворялись в дрожащем фашистском мареве.

    Однажды завидев на Мюнхен-штрассе своего старого верного клиента по имени Герберт Боллингер — человека с талией-экватором, говорившего на Hochdeutsch[10] (он был из Гамбурга), — Ганс подошел и задал ему вопрос. Сначала Герберт смотрел вниз, мимо своего пуза в землю, но когда снова поднял глаза на Ганса, было ясно, что от вопроса ему неловко. И чего Гансу понадобилось его задавать?

    — Что происходит, Герберт? Заказчики испаряются так, что я считать не успеваю.

    Боллингер перестал мяться. Выпрямившись, он облек факт в собственный вопрос.

    — Ну так ведь, Ганс… Ты в рядах?

    — В каких?

    Ганс Хуберман отлично знал, о чем говорит Боллингер.

    — Да брось, Ганси, — настаивал тот. — Не заставляй проговаривать по буквам.

    Рослый маляр отмахнулся от него и зашагал дальше.

    Шли годы, евреев уже гнобили там и тут по всей стране, и вот весной 1937-го, почти стыдясь самого себя, Ганс наконец сдался. Навел кое-какие справки и подал заявление.

    Заполнив анкету в штабе Партии на Мюнхен-штрассе, Ганс вышел, и на его глазах четверо мужчин швырнули несколько кирпичей в витрину торговца готовым платьем Кляйнмана. То был один из немногих еврейских магазинов, еще работавших в Молькинге. Внутри запинался человечек, битое стекло крошилось под ногами, пока он пытался наводить порядок. На двери была намалевана звезда цвета горчицы. Небрежно начертанные слова ЕВРЕЙСКАЯ МРАЗЬ подтекали по краям. Движение внутри, сперва суетливое, стало унылым, потом совсем замерло.

    Ганс подошел и заглянул в магазин.

    — Вам помочь?

    Герр Кляйнман поднял голову. С его руки бессильно свисала метелка для пыли.

    — Нет, Ганс. Прошу вас. Уходите. — Дом Йоэля Кляйнмана Ганс красил в прошлом году. Помнил троих его детей. Он видел их лица, но не мог припомнить имен.

    — Я приду завтра, — сказал он, — и покрашу вам дверь.

    Что он и сделал.

    Это была вторая из двух его ошибок.

    А первую он допустил сразу же после происшествия.

    Он вернулся туда, откуда шел, и двинул кулаком в дверь, потом в окно партийного штаба. Стекло содрогнулось, но никто не ответил. Все уже собрали вещи и разошлись по домам. Последний из партийцев как раз удалялся по Мюнхен-штрассе. Услышав дребезг стекла, он заметил маляра.

    Вернулся и спросил, в чем дело.

    — Я передумал, — заявил Ганс.

    Партиец остолбенел:

    — Но почему?

    Ганс оглядел костяшки своей правой руки и сглотнул. Он уже чувствовал вкус ошибки — вроде железной таблетки во рту.

    — Нет, ничего. — Повернулся и зашагал домой.

    За ним полетели слова.

    — Подумайте еще, герр Хуберман. Сообщите нам, что решите.

    Ганс сделал вид, что не услышал.

    Наутро, как и обещал, он встал пораньше, но все-таки позже, чем следовало. Дверь магазина Кляйнмана была еще сырая от росы. Ганс ее вытер. Подобрал насколько возможно близкий цвет и покрыл дверь густым ровным слоем краски.

    Мимо шел какой-то непримечательный человек.

    — Хайль Гитлер, — сказал он Гансу.

    — Хайль Гитлер, — ответил Ганс.


    ТРИ МАЛЕНЬКИХ, НО ВАЖНЫХ ФАКТА

    1. Человек, который шел мимо, был Рольф Фишер, один из главных фашистов Молькинга.

    2. Не прошло и шестнадцати часов, как на двери снова появились бранные слова.

    3. Ганса Хубермана не приняли в фашистскую партию. Во всяком случае — пока.

    Следующий год показал: Гансу повезло, что он не отозвал своего заявления официально. Пока других принимали пачками, его поставили в список ожидающих и относились к нему с подозрением. К концу 1938 года, когда после «Хрустальной ночи»[11] евреев вычистили полностью, заявилось гестапо. Дом обыскали, ничего подозрительного не нашли, и Ганс оказался в числе счастливчиков:

    Его не тронули.

    Спасло его, видимо, то, что люди знали — Ганс по крайней мере ожидает  приема в партию. Из-за этого его и терпели, и даже где-то ценили как квалифицированного маляра.

    А потом — у него был еще один спаситель.

    Скорее всего, от всеобщего осуждения его спас аккордеон. Маляры-то были, их в Мюнхене полно, но после краткого обучения у Эрика Ванденбурга и почти двух десятилетий собственной практики Ганс Хуберман играл на аккордеоне, как никто в Молькинге. Его стилем была не виртуозность, а сердечность. И даже ошибки у него были какие-то милые.

    Когда надо было отхайльгитлерить, Ганс так и делал, а по установленным дням вывешивал флаг. Казалось, все шло более или менее нормально.

    Пока 16 июня 1939 года (дата уже будто зацементировалась), через полгода с небольшим после того, как на Химмель-штрассе появилась Лизель Мемингер, не произошло событие, бесповоротно изменившее жизнь Ганса Хубермана.

    В тот день у него была кое-какая работа.

    Он вышел из дому ровно в семь утра.

    Тянул за собой тележку с кистями и красками, ничуть не подозревая, что за ним следят.

    Когда он добрался до места, к нему подошел молодой незнакомец. Светловолосый, высокий, серьезный.

    Мужчины посмотрели друг на друга.

    — Вы будете Ганс Хуберман?

    Ганс ответил коротким кивком. И потянулся за кистью.

    — Буду.

    — Вы случайно не играете на аккордеоне?

    Тут Ганс замер, так и не тронув кисти. И снова кивнул.

    Незнакомец потер челюсть, огляделся и заговорил совсем тихо, но совершенно четко.

    — Вы умеете держать слово?

    Ганс снял с тележки две жестянки с краской и предложил незнакомцу сесть. Прежде чем принять приглашение, юноша протянул руку и представился:

    — Моя фамилия Куглер. Вальтер. Я приехал из Штутгарта.

    Они сели и с четверть часа негромко говорили — и договорились встретиться позже, вечером.

    СЛАВНАЯ ДЕВОЧКА

    В ноябре 40-го, когда Макс Ванденбург объявился на кухне дома 33 по Химмель-штрассе, ему было двадцать четыре года. Одежда, казалось, гнула его к земле, а усталость была такова, что, почешись он сейчас — сломался бы пополам. Потрясенный и трясущийся, он стоял в дверях.

    — Вы еще играете на аккордеоне?

    Конечно, на самом деле вопрос был: «Вы еще согласны мне помочь?»

    Папа Лизель прошел к двери, отворил ее. Опасливо оглянулся по сторонам и вернулся в дом.

    — Никого, — прозвучал вывод.

    Макс Ванденбург, еврей, прикрыл глаза и ссутулился, склонившись еще ниже к спасению. Даже мысль о нем была смехотворной, но все же он ее принял.

    Ганс проверил, плотно ли задернуты шторы. Нельзя оставить ни щелочки. И пока Ганс проверял, Макс не выдержал. Он скрючился и сцепил руки.

    Тьма погладила его.

    Пальцы его пахли чемоданом, железом, «Майн кампфом» и выживанием.

    И лишь когда он поднял голову, тусклый свет из коридора блеснул ему в глаза. Он заметил девочку в пижаме — она стояла, не прячась.

    — Папа?

    Макс вскочил, как чиркнувшая спичка. Тьма разбухла, окружив его.

    — Все хорошо, Лизель, — сказал Папа. — Иди спать.

    Она помедлила секунду и только потом ноги нехотя потащились за нею прочь. А когда остановилась и украдкой бросила еще один, последний взгляд на чужака посреди кухни, она распознала на столе очертания книги.

    — Не бойтесь, — услышала она Папин шепот. — Она славная девочка.

    Следующий час славная девочка пролежала в постели без сна, слушая тихую невнятицу фраз с кухни.

    В забег еще не вышла темная лошадка…

    КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ЕВРЕЙСКОГО ДРАЧУНА

    Макс Ванденбург родился в 1916 году.

    Он рос в Штутгарте.

    Мальчишкой он ничего так не любил, как хорошую драку.

    Первый бой случился у него в одиннадцать лет — Макс тогда был тощим, как занозистая швабра.

    Венцель Грубер.

    Вот с кем он подрался.

    Языкастый он был, этот Грубер, и с проволочно-курчавыми волосьями. Двор захотел, чтобы они подрались, и никто из двоих не решился отказаться.

    Они дрались, как чемпионы.

    С минуту.

    Но едва началось интересное, мальчиков растащили за воротники. Бдительный родитель.

    У Макса из губы струйкой сочилась кровь.

    Он попробовал ее на вкус, и вкус ему понравился.

    В его округе драчунов было немного, а те, что были, дрались не кулаками. В те дни считалось, что евреи предпочитают все терпеть. Безропотно сносить унижения, а потом снова своим трудом пробиваться наверх. Понятно, не все евреи одинаковы.


    Максу не исполнилось и двух лет, когда погиб отец, разорванный в куски на поросшем травою холме.

    Когда ему было девять, мать окончательно разорилась. Продала музыкальную студию, в которой они и жили, и переехала с Максом в квартиру его дяди. Там он и рос — с шестью кузенами, которые колотили, злили и любили его. Схватки со старшим, Исааком, стали учебной базой для Максовых уличных сражений. Исаак отделывал его почти ежевечерне.

    В тринадцать ударила новая трагедия — дядя умер.

    Как и предписывает вероятность, дядя не был таким сорвиголовой, как Макс. Он был человеком того типа, что безропотно вкалывают за самое мизерное вознаграждение. Жил себе на уме и жертвовал всем ради семейства — и умер от какого-то нароста в желудке. Вроде ядовитого кегельного шара.

    Как часто бывает, родня окружила его кровать и смотрела, как он капитулирует.

    Почему-то где-то между горем и растерянностью Макс Ванденбург — подросток с жесткими руками, подбитыми глазами и больным зубом — переживал еще и легкое разочарование. Даже досаду. Видя, как дядя медленно тонет в постели, Макс решил, что никогда не позволит себе умереть вот так.

    Дядино лицо было таким всепринимающим.

    Таким желтым и безмятежным при всем свирепом сложении его черепа — бесконечной, на километры протянувшейся линии челюсти, торчащих скулах и норах глазниц. Таким спокойным, что мальчику захотелось кое-что спросить.

    А где же драка? — недоумевал он.

    Где воля к сопротивлению?

    Конечно, в тринадцать лет Макс судил слишком сурово. Он еще не заглядывал в лицо никому, вроде меня . Пока то есть.

    Вместе со всеми он стоял у кровати и смотрел, как дядя умирает — надежное слияние, от жизни к смерти. Свет в окне был серым и оранжевым, оттенка летней кожи, а дяде, казалось, стало легче, когда его дыхание улетучилось совсем.

    Когда смерть меня схватит, поклялся тогда мальчик, она почувствует у себя на роже мой кулак.

    Лично я такое люблю. Такую глупую отвагу.

    Да.

    Ужасно люблю.

    С того дня Макс стал драться с большей регулярностью. Компания сорвиголов, друзей и соперников, собиралась на маленьком пятачке у Штебер-штрассе, где они и дрались в умирающем свете дня. Чистокровные немцы, случайный еврей, мальчики с востока. Неважно. Когда надо выплеснуть подростковую энергию, нет ничего лучше хорошей драки. Там даже враги были в одном шаге от дружбы.

    Макс любил тесный кружок и неизвестность.

    Сладость и горечь неопределенности:

    Ты или тебя.

    Это был такой ток в животе, что вихрится все сильнее, пока не поймешь: дальше терпеть некуда. Единственное средство — наскакивать и бить. Макс был не из тех, кто готов умереть в раздумьях.

    Теперь, когда он оглядывался в прошлое, его любимой дракой была пятая по счету драка с высоким, крепким и поджарым пареньком по имени Вальтер Куглер. Им было по пятнадцать. В четырех прежних схватках побеждал Вальтер, однако на сей раз Макс предчувствовал иное. В нем текла новая кровь — кровь победы, — и она имела свойство пугать и восхищать одновременно.

    Как всегда, толпа обступила их тесным кругом. Неряшливая земля. Лица зрителей словно обмотаны улыбками. Грязные пальцы тискали деньги, а в воплях и окриках было столько жизни, что не осталось ничего другого.

    Боже, сколько в этом было радости и страха, сколько великолепной суеты.

    Двух бойцов сковало напряжением момента, лица заряжены, подчеркнуты стрессом. Глазастая сосредоточенность.

    С минуту они испытывали друг друга, потом начали сходиться ближе, рискуя больше. В конце концов, это же уличная драка, а не часовой бой за чемпионский титул. Они не могли драться весь день.

    — Давай, Макс! — выкрикнул один из друзей. Без единого выдоха между словами. — Давай, Макси-Такси, вломи ему, вломи ему, еврейчик, вломи ему!

    Мелкий пацан с клочковатыми мягкими волосами, сломанным носом и болотистыми глазами, Макс был на целую голову ниже соперника. Манера драться у него была совершенно неизящная: низко пригнувшись, он лез вперед, быстро выбрасывая кулаки в лицо Куглеру. Противник, явно более сильный и умелый, держался прямо и отвечал ударами, которые стабильно приходились в Максовы скулы и подбородок.

    Макс напирал.

    Даже по-тяжелому вбирая удары и наказание, он продолжал наступать. Кровь обесцветила его губы. Скоро она засохнет на зубах.

    Вот Макса сбили с ног, зрители завыли. Потянулись руки с деньгами.

    Макс поднялся.

    Поднявшись с земли вторично, Макс решил сменить тактику и подманить Куглера чуть ближе, чем тот хотел подходить. И когда Куглер приблизился, сумел нанести резкий и короткий прямой в лицо. И попал. Точно в нос.

    Враз ослепнув, Куглер подался назад, и тут Макс не упустил случая. Он прянул за Куглером вправо и вмазал еще раз, а ударом в ребра заставил раскрыться. Прикончившая Куглера правая Макса врезалась в подбородок. Вальтер рухнул, светлые волосы наперчились грязью. Он разбросал ноги циркулем. По лицу катились хрусталики слез, хотя Вальтер не плакал. Эти слезы из него вышибли.

    Круг считал.

    Они всегда считали, на всякий случай. Голоса и числа.

    Обычай требовал, чтобы после боя побежденный поднял вверх руку победителя. Когда Вальтер Куглер наконец встал на ноги, он мрачно подошел к Максу и поднял его руку в небо.

    — Пасиб, — сказал ему Макс.

    Вальтер ответил предупреждением:

    — В следующий раз я тебя убью.

    За несколько следующих лет Макс Ванденбург и Вальтер Куглер подрались всего тринадцать раз. Вальтер все время хотел взять реванш за ту первую победу, которую Макс у него вырвал, а Максу хотелось повторить тот славный миг. В итоге счет был 10:3 в пользу Вальтера.

    Они дрались до 1933 года, когда им исполнилось семнадцать. Невольное уважение переросло в настоящую дружбу, и жажда драки покинула их. У обоих была работа, пока в 1935-м Макса не выставили вместе с остальными евреями с механического завода Йедермана. Было это вскоре после принятия Нюрнбергских законов,[12] лишивших евреев немецкого гражданства и запретивших браки между евреями и немцами.

    — Господи, — сказал Вальтер в один вечер, когда они встретились в том закоулке, где прежде обычно дрались. — Вот жизнь была, а? Про такую ерунду и не слыхали. — Он шлепнул тыльной стороной ладони по звезде на Максовом рукаве. — Сейчас бы нам и смахнуться нельзя было.

    Макс не согласился:

    — Да нет, можно. Нельзя жениться на еврейке, но закон не запрещает драться с евреем..

    Вальтер улыбнулся:

    — Наверное, есть даже такой, который это поощряет , — но только если ты победишь.

    Следующие несколько лет они виделись, мягко говоря, эпизодически. Макса, как и прочих евреев, постепенно отовсюду изгоняли, постоянно вытирали об него ноги, а Вальтер с головой ушел в работу. Печатная фирма.

    Если вы из тех, кого такое интересует, то да, в те годы у Макса были кое-какие девушки. Одну звали Таня, другую Хильди. Ни одна не задержалась надолго. Времени не было — скорее всего, из-за неопределенности и растущего нажима. Максу приходилось лихорадочно искать работу. Что мог он предложить тем девушкам? К 38-му году трудно было представить, что жизнь станет еще хуже.

    И тут пришло 9 ноября. «Хрустальная ночь». Ночь битого стекла.

    Та самая беда, что уничтожила стольких его соплеменников, но для Макса Ванденбурга она оказалась путем к бегству. Ему было двадцать два.

    Уже многие еврейские дома хирургически точно разгромили и разграбили, когда раздался дробный стук костяшек в дверь Ванденбургов. Макс, тетка, мать, братья и племянники сгрудились в гостиной.

    — Aufmachen!

    Семейство переглянулось. Был великий соблазн разбежаться по другим комнатам, но предчувствие — странная вещь. Они не могли пошевелиться.

    Опять.

    — Открывайте!

    Исаак встал и подошел к двери. Дерево жило, оно еще гудело от ударов, которые только что ему достались. Исаак оглянулся на лица, обнаженные страхом, повернул замок и открыл дверь.

    Как и ожидалось, за ней стоял штурмовик. В форме.

    — Ни за что.

    Такова была первая реакция Макса.

    Он вцепился в руки матери и Сары — ближайшей к нему кузины.

    — Я не поеду. Если мы не можем уехать все, то один я не поеду.

    Макс лгал.

    Когда остальное семейство вытолкало его, в нем, как непристойная мысль, пробилось облегчение. То, чего он чувствовать не хотел, но все равно чувствовал, да так остро, что хотелось сблевать. Как он мог? Как мог?

    Но он смог.

    — Ничего не бери, — сказал ему Вальтер. — Только, что на тебе. Остальное я тебе дам.

    — Макс. — Это мать.

    Из ящика стола она вынула ветхий клочок бумаги и сунула ему в карман куртки.

    — Если вдруг… — Она еще раз напоследок обняла его, за локти. — Может, это твоя последняя надежда.

    Макс заглянул в ее постаревшее лицо и поцеловал крепко-крепко, в губы.

    — Пошли. — Вальтер потянул его, и вся родня стала прощаться и совать ему деньги и какие-то ценности. — Там полный хаос, и это как раз то, что надо.


    Они вышли, не оглянувшись.

    Это его терзало.

    Если б он только обернулся, бросил последний взгляд на свою семью, выходя из квартиры. Может, тогда совесть не давила бы так. Без последнего «прощай».

    Без последней сцепки взглядов.

    Ничего, кроме ушедшести.

    Следующие два года он отсиживался в убежище, в пустой кладовке. Там, где прежде работал Вальтер. Еды было мало. Зато полно страхов. Оставшиеся в округе евреи с деньгами эмигрировали. Евреи без денег тоже пробовали, но без особого успеха. Семья Макса попадала в последнюю категорию. Вальтер время от времени проведывал их, стараясь не привлекать лишнего внимания. Но однажды дверь ему открыл незнакомый человек.

    Когда Макс услышал эту новость, все его тело как будто смяли в комок — словно страницу, измаранную ошибками. Как мусор.

    И все же день за днем он старался развернуть и расправить себя, с отвращением и с благодарностью. Смятый, но почему-то не разорванный в клочки.

    В середине 39-го, после шести с лишним месяцев кладовки, решили, что дальше нужно действовать иначе. Изучили бумажку, которую Макс получил, когда дезертировал. Именно так — дезертировал, не просто бежал. Так он на это смотрел сквозь абсурдность собственного облегчения. Мы уже знаем, что было написано на той бумажке:


    ОДНО ИМЯ, ОДИН АДРЕС

    Ганс Хуберман

    Химмель-штрассе, 33, Молькинг

    — Дело все хуже, — сказал Максу Вальтер, — теперь нас могут накрыть в любую минуту. — Много сутулились в темноте. — Неизвестно, что случится. Меня могут выследить. Надо тебе, наверное, разыскать то место… Здесь я боюсь у кого-нибудь просить помощи. Могут выдать. — Оставался только один выход. — Я поеду туда и найду этого мужика. Если он стал фашистом — что очень может быть, — развернусь и уйду. По крайней мере, будем знать, richtig?

    Макс отдал Вальтеру на поездку все деньги до последнего пфеннига, и через несколько дней, когда тот вернулся, они обнялись, а потом Макс затаил дыхание.

    — Ну?

    Вальтер кивнул:

    — Мужик хороший. До сих пор играет на аккордеоне, про который тебе рассказывала мать, — твоего отца. Он не в партии. Дал мне денег. — На том этапе Ганс Хуберман был простым списком свойств. — Довольно бедный, женат, и у них ребенок.

    В Максе зажегся еще больший интерес:

    — Сколько?

    — Десять. Не бывает все идеально.

    — Да. У детей голодные рты.

    — Нам и так уже повезло.

    Посидели в молчании. Его нарушил Макс:

    — Наверное, он меня уже ненавидит, а?

    — Не думаю. Он дал мне денег, так? Сказал, уговор есть уговор.

    Через неделю пришло письмо. Ганс сообщал Вальтеру Куглеру, что постарается прислать нужные вещи, как только сможет. В письме была одностраничная карта Молькинга и Большого Мюнхена, а также прямого маршрута от станции Пазинг (что понадежнее) до порога Хуберманов. Заканчивалось письмо, как и следовало ожидать.

    «Будьте осторожны».


    В середине мая 40-го прибыл «Майн кампф» с ключом, изнутри подклеенным к обложке.

    Этот мужик гений, решил Макс, но о поездке до Мюнхена все равно не мог думать без содрогания. Ясно, он не хотел бы — как и остальные причастные к делу, — чтобы поездка эта вообще состоялась.

    Но не всегда выходит по нашему хотению.

    Особенно в фашистской Германии.

    И опять прошло время.

    Война разгоралась.

    Макс по-прежнему прятался от всего мира, но уже в другой пустой комнате.

    И вот — неизбежное.

    Вальтера оповестили, что его отправляют в Польшу — и дальше утверждать власть Германии над поляками и евреями равно. Ведь одни не лучше других. Время пришло.

    Макс пустился в путь до Мюнхена и Молькинга, и вот он сидит на кухне у чужого человека и просит помощи, которая ему так нужна, и страдает от презрения, которого, как он чувствует, достоин.

    Ганс Хуберман пожал Максу руку и представился.

    В темноте сварил ему кофе.

    Девочка давно ушла, но вот к прибытию приблизились еще чьи-то шаги. Та самая темная лошадка.

    В темноте каждый из троих был полностью сам по себе. Каждый вглядывался. И только женщина говорила.

    ЯРОСТЬ РОЗИНА

    Лизель уже снова погрузилась в сон, когда в кухню ворвался несомненный голос Розы Хуберман. Он растряс девочку.

    — Was ist los?

    Лизель одолело любопытство — она представляла, какими тирадами может пролиться ярость Розина. На кухне определенно произошло какое-то движение и подвинулся стул.

    После десяти минут мучительного самообуздания Лизель выскользнула в коридор, и увиденное немало ее изумило: Роза Хуберман стояла за плечом Макса Ванденбурга, наблюдая, как он жадно глотает ее пресловутый гороховый суп. На столе воздвиглось пламя свечки. Оно не дрожало.

    Мама была мрачна.

    Ее пухлая фигура тлела тревогой.

    Но вместе с тем в ее лице как-то нашлось место и торжеству — и торжество было не от того, что она спасает живую душу от преследования. Оно больше походило на: «Видали? По крайней мере, этот  не привередничает». Она переводила взгляд с супа на еврея, потом опять на суп.

    Когда Роза снова заговорила, она только спросила, не налить ли добавки.

    Макс отказался, предпочтя кинуться к раковине и стошнить. Спина его содрогалась, руки были основательно расставлены. Пальцы цеплялись за металл.

    — Езус, Мария и Йозеф, — пробормотала Роза. — Еще один.

    Обернувшись, Макс извинился. Слова у него вышли скользкие и мелкие, травленные кислотой.

    — Простите. Кажется, переел. Желудок, знаете, слишком давно не… Наверное, не справился, столько…

    — Отойдите, — велела Роза. И принялась убирать.

    А когда закончила, увидела, что молодой человек у кухонного стола совершенно подавлен. Ганс сидел напротив, ковшиком сложив руки на пласте дерева.

    Лизель из коридора было видно осунувшееся лицо чужака, а позади него — беспокойство, будто пачкотня, намалеванное на Мамином лице.

    Она смотрела на своих приемных родителей.

    Кто эти люди?

    ЛЕКЦИЯ ДЛЯ ЛИЗЕЛЬ

    Какими именно людьми были Ганс и Роза Хуберман — вопрос не самый простой для решения. Добрыми? До смешного неосведомленными? Не вполне нормальными?

    Определить их опасное положение будет легче.


    ПОЛОЖЕНИЕ ГАНСА И РОЗЫ ХУБЕРМАН

    И вправду очень скользкое.

    Более того — пугающе  скользкое.

    Когда в предутренний час в ваше местопроживание у самой колыбели фашизма явится еврей, вам, скорее всего, станет в высшей степени неловко. Тревожно, недоверчиво, паранойно. Тут все играет свою роль, все ведет к ползучему подозрению: последствия окажутся не самые благостные. Страх лоснится. В глазах он безжалостен.

    Удивительную вещь стоит отметить: хотя этот переливающийся радугой страх так и тлел в темноте, они как-то сумели не впасть в истерику.

    Мама отослала Лизель:

    — Bett, Saumensch. — Голос спокойный, но твердый. Крайне необычно.

    Через несколько минут вошел Папа и откинул покрывало на пустующей кровати.

    — Alles gut, Лизель? Все в порядке?

    — Да, Папа.

    — Как видишь, у нас гость. — Лизель едва могла разглядеть в темноте рослость Ганса Хубермана. — Сегодня он будет спать здесь.

    — Да, Папа.

    Еще через несколько минут в комнате был Макс Ванденбург, бесшумный и бесцветный. Этот человек не дышал. Не двигался. И все же как-то перетек с порога на кровать и оказался под одеялом.

    — Все в порядке?

    Это снова Папа — теперь он обращался к Максу.

    Ответ Макса порхнул с губ, затем пятном плесени расплылся на потолке. Так ему было стыдно.

    — Да. Спасибо. — И он сказал это еще раз, когда Папа занял свое обычное место на стуле у кровати Лизель. — Спасибо.

    Прошел еще час, пока Лизель наконец не заснула.

    Она спала прочно и долго.

    В полдевятого утра с минутами ее разбудила рука.

    Голос на конце руки сообщил, что сегодня она не пойдет в школу. Будем считать, заболела.

    Проснувшись окончательно, Лизель разглядывала незнакомца в кровати напротив. Из-под одеяла виднелось лишь кособокое гнездышко волос на макушке, и — ни звука, будто человек даже спать приучил себя тише прочих. С великой осторожностью Лизель прошагала вдоль спящего, выходя за Папой в коридор.

    Впервые за все время и кухня, и Мама дремали. Стояла какая-то ошеломленная, предначальная тишина. К облегчению Лизель, продлилась она лишь пару минут.

    Появились еда и звук ее поедания.

    Мама объявила повестку дня. Усевшись у стола, она сказала:

    — Слушай, Лизель. Папа тебе сегодня кое-что скажет. — Дело нешуточное — Роза даже не сказала «свинюха». Личный подвиг самоограничения. — Он поговорит с тобой, а ты слушай. Поняла?

    Девочка еще не успела проглотить.

    — Поняла, свинюха?

    Уже лучше.

    Девочка кивнула.

    Когда Лизель вернулась в спальню забрать одежду, тело на второй кровати повернулось на другой бок и свернулось калачиком. Оно больше не было прямым бревном — вроде буквы «Z», оно пролегло из угла в угол кровати. Зигзагом через постель.

    Теперь в усталом свете Лизель увидела его лицо. Рот у чужака открылся, а кожа была цвета яичной скорлупы. Щеки и подбородок укрывала щетина, а уши твердые и плоские. Маленький, но кривой нос.

    — Лизель!

    Она обернулась.

    — Пошевеливайся!

    И она пошевелилась — в ванную.

    Переодевшись и выйдя в коридор, она поняла, что идти предстоит недалеко. Папа стоял у двери в подвал. Он очень слабо улыбнулся, зажег лампу и повел ее вниз.

    Среди кип свернутой холстины, в запахе краски Папа велел ей располагаться поудобнее. На стене пламенели слова, пройденные ими когда-то.

    — Мне надо тебе кое-что объяснить.

    Лизель села на стопку холстин метровой высоты. Папа — на пятнадцатилитровую банку с краской. Пару минут он подбирал слова. Когда те явились, он встал на ноги, чтобы их произнести. Потер глаза.

    — Лизель, — начал он тихо. — Я не знал точно, что это все случится, и потому не говорил тебе. Про меня. Про того человека наверху. — Папа прошелся из угла в угол, свет лампы умножал его тень. Свет превращал Папу в великана, туда-сюда мотающегося по стене.

    Когда он остановился, тень нависла за ним, наблюдая. Всегда ведь кто-то наблюдает.

    — Знаешь мой аккордеон? — спросил Папа и повел рассказ.

    Он рассказал о Первой мировой войне и об Эрике Ванденбурге, о поездке к вдове павшего солдата.

    — Малыш, который в тот день зашел в комнату, — тот человек наверху. Verstehst? Понимаешь?

    Книжная воришка сидела и слушала историю Ганса Хубермана. Та длилась добрый час, а потом настал момент истины, который требовал весьма очевидной и непременной лекции.

    — Теперь слушай, Лизель. — Папа заставил ее встать и взял за руку.

    Они стояли лицом к стене.

    Темные силуэты и пропись слов.

    Папа держал ее пальцы крепко.

    — Помнишь день рождения фюрера, когда мы вечером возвращались с костра? Помнишь, что ты мне обещала?

    Девочка подтвердила. Стене она сказала:

    — Что не выдам тайны.

    — Точно. — Между взявшимися за руки тенями по стене разбрелись намалеванные слова: сидели у них на плечах, лежали на головах и свисали с локтей. — Лизель, если ты кому-нибудь расскажешь про человека наверху, мы все окажемся в большой беде. — Ганс шел по тонкой проволоке: нужно было напугать Лизель, чтобы она оставалась нема как могила, но и успокоить, чтобы не перенервничала. Он выдавал ей фразу за фразой и следил металлическими глазами. Отчаяние и безмятежность. — Самое малое — это нас с Мамой заберут. — Ганс явно боялся, что сейчас слишком перепугает девочку, но он рассчитал риск и решил, что лучше пересыпать страха, чем недосыпать. Согласие девочки должно быть абсолютным и непреложным.

    Под конец Ганс Хуберман поглядел на Лизель Мемингер и удостоверился, что она ничего не упустила.

    Он огласил ей список последствий.

    — Если ты кому-нибудь скажешь про того человека…

    Учительнице.

    Руди.

    Да неважно кому.

    Важно, что в любом случае это будет наказуемо.

    — Во-первых, — сказал Папа, — я заберу все твои книги до одной — и сожгу. — Это жестоко. — Я брошу их в печь или в камин. — Папа, конечно, вел себя как тиран, но так было нужно. — Поняла?

    Потрясение пробило в ней дырку — очень ровную, очень аккуратную.

    Навернулись слезы.

    — Да, Папа.

    — Дальше. — Нужно было оставаться твердым, и для этого пришлось напрячься. — Тебя заберут от меня. Ты этого хочешь?

    Лизель уже плакала вовсю:

    — Nein.

    — Хорошо. — Пальцы Ганса крепче сжали ее руку. — Того человека заберут, а может — и нас с Мамой тоже, и мы никогда, никогда не вернемся.

    Это подействовало.

    Девочка стала всхлипывать так неудержимо, что Папе смертельно захотелось прижать ее к себе и крепко обнять. Он не стал. Вместо этого сел на корточки и заглянул ей прямо в глаза. И выпустил на волю самые тихие слова своей речи.

    — Verstehst du mich? Ты понимаешь меня?

    Девочка кивнула. Она плакала, и теперь Папа, разгромленный, сломленный, обнял ее в крашеном воздухе и керосиновом свете.

    — Понимаю, Папа. Правда.

    Папино тело заглушило ее голос, и они сидели так еще не одну минуту — Лизель со стиснутым дыханием и Папа, гладивший ее по спине.

    Наверху, когда они вернулись, Мама сидела на кухне одинокая и задумчивая. Заметив их, она встала и поманила Лизель — она разглядела высохшие дорожки слез. Роза привлекла девочку к себе и навалила на нее свое типичное зазубренное объятье.

    — Alles gut, Saumensch?

    Ответ был не нужен.

    Все было хорошо.

    Но и ужасно тоже.

    СПЯЩИЙ

    Макс Ванденбург спал три дня.

    В иные отрывки этого сна Лизель рассматривала его. Можно сказать, на третий день это стало у нее навязчивой идеей — проверять его, смотреть, дышит ли. Теперь она уже могла толковать его признаки жизни: движения губ, сгущение бороды, едва заметные колыхания хвороста волос на голове, подергивавшейся во сне.

    Лизель часто над ним нависала, и ее посещала убийственная мысль: вдруг он только что проснулся и сквозь щелочку между веками видит ее — подсматривает, как она подсматривает. Мысль оказаться застигнутой томила и подхлестывала ее одновременно. Она ужасалась. И желала этого. И лишь когда до нее доносился Мамин оклик, Лизель заставляла себя оторвать ноги от пола, одновременно успокаиваясь и досадуя, что не увидит, как человек проснется.

    Иногда, ближе к концу этого сонного марафона, Макс разговаривал.

    Шелест перечисляемых имен. Список.

    Исаак. Тетя Руфь. Сара. Мама. Вальтер. Гитлер.

    Родные, друг, враг.

    Они все были с ним под одеялом, и однажды он будто бы заспорил с собой.

    — Nein, — прошептал он. И повторил семь раз: «Нет».

    Подсматривая, Лизель уже отметила кое-какое сходство между собой и незнакомцем. Они оба появились на Химмель-штрассе в смятении. Обоих донимали сновидения.

    Когда пришло время, Макс проснулся с неприятным восторгом непонимания. Рот его открылся через секунду после глаз, и он сел — прямой, как угольник.

    — Ай!

    Заплатка голоса соскользнула с губ.

    Он увидел над собой перевернутое вверх тормашками лицо девочки — досадливый миг неузнавания, он потянулся к памяти: точно расшифровать, где и когда он сейчас сидит. Через пару секунд он сумел почесать голову (шорох растопки) и посмотрел на девочку. Движения у него выходили расколотые, а глаза, раз уж теперь открылись, оказались карими и топкими. Густыми и вязкими.

    Безотчетным движением Лизель подалась назад.

    Слишком медленно.

    Чужак вытянул руку, и его пальцы, согретые постелью, сомкнулись у Лизель на запястье.

    — Прошу вас.

    Его голос тоже зацепился за нее, будто ногтями. Чужак вдавил его ей в мякоть.

    — Папа! — Громко.

    — Прошу вас! — Робко.

    Был предвечерний час, серый и мерцающий, но в комнату разрешалось проникнуть лишь свету грязноватого окраса. Только его пропускала ткань штор. Если вы оптимист, представьте его бронзовым.

    Войдя, Папа сразу остановился в дверях и увидел цепляющиеся пальцы Макса Ванденбурга и его отчаянное лицо. И то и другое висло на руке Лизель.

    — Смотрю, вы познакомились, — сказал Папа.

    Пальцы Макса начали остывать.

    ОБМЕН СНОВИДЕНИЯМИ

    Макс Ванденбург поклялся, что никогда больше не ляжет спать в комнате Лизель. О чем он только думал в ту первую ночь? Теперь его ужасала сама эта мысль.

    Он рассудил: все оттого, что по приезде был слишком ошеломлен. Для него есть только одно место — подвал. Холод и одиночество — пусть. Он еврей, и если ему где-то предназначено существовать, то лишь в подвале или ему подобном тайнике выживания.

    — Извините, — покаялся он Гансу и Розе на ступеньках лестницы в подвал. — Теперь я все время буду внизу. Вы меня и не услышите. Я ни звука не издам.

    Ганс и Роза, погрязшие в отчаянии такого положения, не возразили — даже про холод. Они натащили в подвал одеял и заправили керосиновую лампу. Роза предупредила, что еда будет скудная, на что Макс с жаром попросил носить ему только объедки — и только те, которые не нужны никому другому.

    — Не-не, — заверила его Роза. — Уж я тебя постараюсь кормить.

    Еще они стащили вниз матрас — с пустой кровати в комнате Лизель, — а его заменили кипой холстин: выгодный обмен.

    Внизу Ганс с Максом уложили матрас под лестницей, а сбоку устроили стену из холстин. Высоты ее хватило, чтобы целиком перекрыть треугольный вход, и, по крайней мере, их легко было сдвинуть, если Максу настоятельно потребуется свежий воздух.

    Папа извинился:

    — Довольно убого, я понимаю.

    — Лучше, чем ничего, — заверил его Макс. — Лучше, чем я заслуживаю, благодарю вас.

    Еще несколько удачно расположенных банок с краской — и Ганс наконец признал: все выглядит просто грудой хлама, неряшливо сваленного в углу чтобы не мешался под ногами.

    Одна беда: сдвинуть пару банок и убрать одну-две холстины — и любой сразу почует еврея.

    — Ну, будем надеяться, подойдет, — сказал Ганс.

    — Должно. — Макс заполз внутрь. И опять: — Благодарю вас.

    Благодарю вас. 

    Для Макса Ванденбурга то были два самых жалких слова, какие он только мог бы произнести; с ними соперничало только «Извините». Его все время подмывало говорить обе эти фразы — пришпоривало бедствие вины.

    Сколько раз за те первые часы после пробуждения ему хотелось выбраться из подвала и навсегда покинуть этот дом? Должно быть, не одну сотню.

    Но каждый раз все ограничивалось лишь приступом.

    Отчего становилось еще хуже.

    Он хотел уйти — господи, как же он хотел этого (или, по крайней мере, хотел хотеть ), но знал, что не уйдет. Это было совсем как в Штутгарте, когда он бросил родных под покровом надуманной верности.

    Жить.

    Жить на свете.

    А расплата — муки совести и стыда.

    Первые несколько дней жизни в подвале Лизель обходила Макса стороной. Отвергала его существование. Его хрустящие волосы, холодные, скользкие пальцы.

    Его измученное присутствие.

    Мама и Папа.

    Между ними повисла суровая тягость, упала груда непринятых неудачных решений.

    Они раздумывали, нельзя ли Макса перевезти.

    — А куда?

    Без ответа.

    В этой ситуации они остались парализованы и без друзей. Максу Ванденбургу больше некуда было идти. Только они. Ганс и Роза Хуберман. Лизель раньше не видела, чтобы они смотрели друг на друга так часто и так мрачно.

    Это они носили в подвал еду, они приспособили пустую банку от краски для Максовых отходов. От содержимого со всей возможной осмотрительностью должен был избавляться Ганс. Роза еще принесла Максу пару ведер горячей воды помыться. Еврей был грязен.

    Всякий раз, как Лизель выходила из дому, прямо за дверью ее поджидала гора холодного ноябрьского воздуха.

    Дождь моросил потоками.

    Мертвые листья сползли на дорогу.

    В недолгом времени навестить подвал настал черед книжной воришке. Ее заставили.

    Она нерешительно ступала по лестнице, понимая, что предупреждать о себе словами нет смысла. Он подскочит от одного шарканья ее ног.

    Она стояла посередине подвала и ждала; ей казалось, что стоит она в середине бескрайнего сумеречного поля. Солнце садилось за сжатые скирды холстин.

    Когда Макс вылез, у него в руках был «Майн кампф». Приехав, он предложил Гансу забрать книгу, но тот сказал, чтобы Макс оставил ее себе.

    Ясно, что Лизель, держа Максов обед, не могла оторвать от книги глаз. Ее она несколько раз видела в БДМ, но там ее не читали и на занятиях никак не использовали. Иногда упоминали о ее величии да обещали, что возможность изучить ее появится, когда дети перейдут в старшие подразделения Гитлерюгенда.

    Макс, проследив за ее вниманием, тоже стал рассматривать книгу.

    — Это? — прошептала Лизель.

    В ее голосе была какая-то странная прядь, соструганная и скрутившаяся во рту.

    Еврей чуть-чуть наклонил к ней голову.

    — Bitte? Извините?

    Она отдала гороховый суп и вернулась наверх — красная, запыхавшаяся и дура дурой.

    — Это хорошая книга?

    Она репетировала, что хотела сказать, в ванной, перед маленьким зеркалом. К ней еще лип запах мочи — перед тем, как она спустилась, Макс как раз пользовался банкой. «So ein G'schtank», — подумала Лизель. Ну и вонючка.

    Только своя моча хорошо пахнет.

    День ковылял за днем.

    Каждый вечер перед тем, как погрузиться в сон, Лизель слышала, как на кухне Папа и Мама обсуждают, что они сделали, что делают теперь и чему нужно случиться дальше. При этом рядом с Лизель постоянно парил образ Макса. И всегда со страдальческим благодарным лицом и заболоченными глазами.

    Только раз на кухне повысили голос.

    Папа.

    — Я знаю!

    Голос был как терка, но Папа торопливо перевел его снова в приглушенный шепот.

    — Мне нужно туда ходить, хотя бы несколько раз в неделю. Я не могу все время сидеть тут. Нам нужны деньги, и если я перестану играть, пойдут толки. Будут думать, почему я бросил. Я сказал, что на прошлой неделе ты болела, но теперь мы должны все делать как всегда.

    В том-то и была трудность.

    Жизнь изменилась самым диким образом, но им непременно нужно было вести себя так, будто ровно ничего не произошло.

    Представьте себе, каково улыбаться, получив пощечину. Теперь представьте, каково это двадцать четыре часа в сутки.

    Вот это и было оно — прятать еврея.

    Дни складывались в недели, и появилось по крайней мере смирение с тем, что произошло, как в осаде, — а причиной тому были война, сдержанное слово и некий аккордеон. Кроме того, всего за полгода с небольшим Хуберманы лишились сына и обрели небывало опасную ему замену.

    А Лизель больше всего потрясла перемена в Маме. По тому, как расчетливо она делила еду или как старательно обуздывала свой знаменитый язык, и даже по смягчившемуся рисунку ее картонного лица становилось ясно одно.


    НЕКОТОРОЕ СВОЙСТВО РОЗЫ ХУБЕРМАН

    Она хорошо держалась в острой ситуации.

    Даже когда через месяц после Максова дебюта на Химмель-штрассе ревматическая Хелена Шмидт перестала давать белье в стирку и глажку, Роза просто села к столу и придвинула к себе миску.

    — Славный суп сегодня.

    Суп был ужасный.


    Каждое утро, когда Лизель уходила в школу, и в те дни, когда она отваживалась поиграть в футбол или отправлялась в свой сократившийся прачечный обход, Роза тихо напоминала девочке:

    — И помни, Лизель… — Она подносила палец к своим губам и замолкала. Лизель кивала, и Роза говорила: — Умница, свинюха. Теперь иди.

    Верная словам Папы, а теперь — и Мамы, Лизель была славной девочкой. Она держала язык за зубами везде и всегда. Тайна была глубоко схоронена в ней.

    Как всегда, ее с бельем по городу сопровождал Руди, и он без умолку болтал. Иногда они обменивались наблюдениями о своих отрядах Гитлерюгенда. Руди в первый раз упомянул садиста-вожатого по имени Франц Дойчер. Если он не говорил о замашках Дойчера, то заводил свою обычную пластинку, изображая и разыгрывая в лицах последний гол, который забил на футбольной арене Химмель-штрассе.

    — Я знаю , — заверяла его Лизель. — Я там была .

    — И что?

    — И то, что я все видела, свинух.

    — Откуда мне знать? Когда я забил, ты, скорее всего, валялась на земле и подлизывала грязь там, где я пробежал.

    Пожалуй, именно Руди помог ей сохранить рассудок — своей дурацкой болтовней, лимонно-пропитанными волосами и нахальством.

    Казалось, от него идут круги уверенности в то, что жизнь по-прежнему не более чем шутка, бесконечная череда забитых голов, плутовства и неизменного репертуара бессмысленного трепа.

    Кроме того, оставалась еще жена бургомистра и чтение в их библиотеке. Теперь там стало холодно и с каждым приходом становилось холоднее, но Лизель все равно не могла не приходить. Девочка набирала по нескольку книжек и читала из каждой по кусочку, пока в один из дней не наткнулась на такую, от которой не смогла оторваться. Книга называлась «Свистун». Лизель она заинтересовала, во-первых, из-за редких встреч с местным свистуном Химмель-штрассе — Пфиффикусом. Она помнила, как тот горбился в старом пальто, как появился на костре в день рождения фюрера.

    Первым событием в книге было убийство. Ножом. На венской улице. Неподалеку от собора Святого Стефана.


    МАЛЕНЬКИЙ ОТРЫВОК ИЗ «СВИСТУНА»

    Она лежала перепуганная в луже крови, и в ушах ее звучала странная мелодия. Она вспомнила нож, вонзенный и вынутый, и улыбку. Свистун, как всегда, улыбнулся, бегом скрываясь в черной смертельной ночи… 

    Лизель не понимала, от слов ли ее бьет дрожь или от холода из окна. Каждый раз, забирая и доставляя белье бургомистра, она читала по три страницы и дрожала, но так не могло продолжаться вечно.

    И Макс Ванденбург тоже больше не мог выносить подвала. Он не жаловался — не имел права, — но чувствовал, что медленно распадается в холоде. Его спасение, как оказалось, крылось в чтении и письме — и в книжке под названием «Пожатие плеч».

    — Лизель, — позвал Папа однажды вечером, — поди-ка.

    После появления Макса в занятиях чтением у Лизель и Ганса получился изрядный перерыв. Видимо, Папа решил, что настал удобный момент возобновить учение.

    — Na, komm, — сказал он девочке. — Ни к чему расслабляться. Пойди возьми какую-нибудь книжку. Как насчет «Пожатия плеч»?

    Но вот что во всем этом смутило Лизель: когда она пришла с книгой в руке, Папа махнул, чтобы она шла за ним в их прежний класс. В подвал.

    — Но, Папа, — попыталась она возразить, — как мы…

    — А что


    Источник: http://e-libra.ru/read/215576-knizhnyj-vor.html

    Рекомендуем посмотреть ещё:


    Закрыть... [X]


    Создай свою Винкс: Большой Мейкер Винкс Мастер класс по акварели в новосибирске


    Как нарисовать манекен с платьемКак нарисовать манекен с платьемКак нарисовать манекен с платьемКак нарисовать манекен с платьемКак нарисовать манекен с платьемКак нарисовать манекен с платьемКак нарисовать манекен с платьем

    Похожие новости



    Источник: http://lemexgroup.ru/kak-narisovat-maneken-s-platem/


    Поделись с друзьями



    Рекомендуем посмотреть ещё:


    Закрыть ... [X]

    Как нарисовать человека в платье карандашом поэтапно для Аппликацией из кожи для сумки

    Манекен для платья как нарисовать Манекен для платья как нарисовать Манекен для платья как нарисовать Манекен для платья как нарисовать Манекен для платья как нарисовать Манекен для платья как нарисовать Манекен для платья как нарисовать

    ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ